— Ненавижу я этот прогресс поганый, — уныло признался начоперот, оглядываясь на высокую фабричную трубу «Подметки». — Не видно не хрена, а так и ждешь, что на тебя что-то поганое свалится.

— Это да, — согласился Игорь. — Мы хоть и транзитом, а любой осколок может доконать. Это ж не из аккуратного «маузера»…

— Вот что ты все поминаешь… — договорить Вано не успел.

Ахнули двойные разрывы где-то у реки и тут же ощетинились зенитным огнем батареи, прикрывавшие Крымский мост. Видимо, немцы шли на разных высотных эшелонах — вверх лупило все зенитное, что могло стрелять. И с крыши «Пролетария» понеслись тонкие струйки трассирующих очередей. Наверное, там и стояла всего-то пара счетверенных установок, но, казалось, крыша расцветает десятками огненных нитей…

…Стих треск пулеметов и зениток-автоматов, из-за реки еще доносились удары орудий покрупнее, но отбился на сегодня мост и набережные. А керсты все еще сидели под стеной дома, Вано курил в рукав…

— Ладно, пошли, — сказал Игорь, у которого застыла нижняя часть тела. — Все равно ничем не поможем, негодны мы к действенному ПВО. А приобретенный простатит наш боевой дух ничуть не улучшит.

— Какой еще простатит? И так как оплеванные, — пробормотал начоперот.

Керсты поднялись к Большой Якиманке и Вано сказал:

— А на крыше точно она матюгалась. Я Мурзиков голос отлично помню.

— Да что там расслышишь издали?

— Точно говорю — она! Этак с великокняжеской этажностью. Она! Некультурно, но в такой момент как иначе? Ничего, выстоят девчонки…

О девчонках пришлось вспоминать и через пару смен. Вано как накликал — выдалась именно та пустынно-безлюдная смена, которую иначе как «ненормальной» и не назовешь. Можно еще обозвать «мистической», но керсты по понятным причинам сторонятся подобных определений.

Время за дверью было вечернее. С датой, понятно, полная неизвестность, зато со временем года кристальная ясность — воздух густо и неистово благоухал цветущей сиренью.

— Опять май, стало быть, — свернувший было цигарку начоперот, стряхнул махорку обратно в кисет.

— Нет, ты бы закурил, — запротестовал Игорь. — А то такая сладость, что хоть не дыши.

— Не поможет, — угрюмо заверил Вано. — Сплошное цветение и никакого проблеска разума. Нехорошая ночь случится.

Игорь и сам понимал, что ночь грядет нехорошая. Отчаянная сирень таила в себе смутную угрозу. Хотелось всхлипнуть, размазать сопли по морде, сесть прямо на пороге и поскорее влить в себя стакан. Полный, до самой каемочки, граненый стакан. Не залпом, а медлительно и безнадежно. Цедить, ненавидя себя, вспоминая все сбывшееся и несбывшееся, смаргивая слезы. Допить, горько выдохнуть в плотный аромат парфюмерной ночи…

Игоря передернуло.

— Сейчас принесу, — пробормотал начоперот. — Если с закусью, то ничего, пойдет. А то, мля, вообще спятим в этой томной безнадеге…

Одному сидеть перед домом оказалось и вовсе невмоготу. Игорь прошелся до окон бойлерной, заглянул в арку. Из сумрака дохнуло сыростью и той же майской тоской. Хозинспектор окинул взглядом пустынную Якиманку — судя по фонарям и прочему — конец 30-х. Следов войны еще нет, вон плакат мирно-спортивный. Кое-где горят окна, но на тротуарах ни души. Чувствуют живые, что нехороша ночь или что-то иное не пускает их за дверь? Что в этой сиреневой мгле затаилось и на душу так давит?

Хлопнула дверь, начоперот поставил на тротуар пластиковый «макитовский» кофр, принялся возиться с защелками.

— Левую петлю заедает, помял ее Петрович, — сказал пустынной улице Игорь. Поворачиваться спиной к душистой тьме не хотелось. За карабином сходить, что ли?

— Садись, — сказал Вано, извлекая из перфораторного чемодана стаканы и расставляя на импровизированном столике. — Я грибков взял и воблина у нас завалялась. Собьем сладость дурного мая, чтоб ему… Да не смотри ты по сторонам. Это не страшная ночь.

— А какая? — Игорь опустился на бордюр.

— Это… — начоперот пригладил усишки, пытаясь подобрать слова. — Это душе-выматывающая ночь, вот такое у нее неопределенное определение.

Хозинспектор подумал, что определение на редкость глупое, зато точное.

Водка была теплой, как темнота вокруг. Керсты одинаково неспешно влили в себя сомнительный эликсир из поллитровки «коленного вала» [13] .

— Тьфу, гадость, — начоперот пальцами подцепил из миски симпатичный груздь. — Стало быть, во всем виноваты бабы…

— Гм, дрянная водка и неудачи мировой революции — тоже они?

— Не обобщай и давай без троцкизма, — Вано указал алюминиевой вилкой в густую темноту. — Тебе про конкретную ситуацию толкуют. Вот там она бродит, а под утро примется окна в павильонах бить и розы вытаптывать. И ничего с этим вандализмом не поделать.

— Кто «она» и отчего такая предопределенность и внезапный фатализм?

— От нелепости ситуации, — опытный керст выловил еще гриб и пояснил: — Она девушка, притом гипсовая. Думать не умеет. Да и чем ей думать, если в башке чуть арматуры и тот же гипс? Печальная история безумия и мелкого хулиганства…