На море всегда более-менее светло, и даже в глухую полночь, когда луна и звезды были скрыты туманом и не было фосфоресценции, придающей воде собственное сияющее свечение, я видел неожиданно далеко. Больше всего меня как удивило, так и ободрило, что с моря я различаю сушу лучше, чем с суши различал что-либо в море. Когда я оглянулся, берег вырос темной неровной линией, непрерывной везде, не считая места, где Данбайская гавань, уходя в глубь суши, создавала разрез на фоне неба. Но рядом поднималась большая Данбайская скала, черная, исполинская; надо мной словно высилась гора. Шел отлив, поэтому, вырвавшись из течения, несшегося к суше, я оказался на сравнительно спокойной воде. Здесь течения не было, только медленно и неощутимо прибивало к скале. Под ее прикрытием я и поплыл вперед; я берег силы как мог, зная, какое ужасное испытание еще ждет впереди. Должно быть, через десять минут — хотя казалось, что длилось бесконечно дольше, — я наконец выбрался из-за скалы и снова принялся бороться с силой внешнего течения. Волны здесь тоже были яростнее — не такие бешеные, как у берега перед тем, как разбиться, но значительно выше в подъеме и глубже в провале. Время от времени я оглядывался и видел, как за мной поднимается Данбай, хотя уже не так чудовищно, как когда я смотрел из-под его бока. Течение уже меня потянуло, и я сменил курс, вернувшись обратно в защищенную воду. Так я и крался вдоль скалы, пока не оказался вдруг в струе, где течение неистово отбивалось от утеса. Чтобы его преодолеть, потребовались все мои силы и осторожность; когда ярость течения наконец ослабла, я уже задыхался от усилий.

Но, оглядевшись здесь, где для меня открывался восток, я увидел то, что восстановило во мне всю отвагу и надежду, хотя и не уняло сердцебиение.

Поблизости, с виду — в какой-то паре сотен ярдов к северо-востоку, — стоял корабль, чьи мачты и реи выделялись на фоне неба. Я отчетливо разглядел всё, прежде чем его вновь накрыл туман.

Риск упустить его в тумане леденил больше, чем морская вода: теперь, когда мое видение было неоспоримо, все возможные печальные исходы стали для меня ужасом наяву. Тьму же я приветствовал, она обещала спрятать от чужих глаз. Я тихо подплыл и с радостью обнаружил, что приблизился к левому борту — я хорошо запомнил, как в моем видении лодка подошла к нему же, к удивлению тех, кто высматривал ее с другой стороны. Там я достаточно легко нашел веревочную лестницу и без особых проволочек встал на нее. Опасливо поднимаясь и прислушиваясь на каждом дюйме пути, я перебрался через поручень и спрятался за бочкой с водой, стоящей у мачты. В этом укрытии я огляделся и увидел, что вдоль правого борта спиной ко мне выстроились матросы. Они сосредоточились на дозоре и не подозревали о моей близости, так что я крался и скользил ко входу как можно тише. Все было знакомо, у меня было чувство полной уверенности в своих знаниях. Очи души Гормалы не упустили ничего.

В каюте я сразу же узнал и чадящую лампу, и подготовку к примитивной трапезе на столе. Осмелев, я подошел к двери, за которой, знал я, спала Марджори. Та была заперта на засов и замок, ключ отсутствовал. Засов я отодвинул, но замок меня остановил. Я боялся подымать и малейший шум и потому прошел в следующую каюту, к тюремщику. Я застал его таким же, каким наблюдал в видении, над ним висели хронометр и два тяжелых револьвера. Я тихо проскользнул внутрь — как удачно, что мне не пришлось снимать обувь, — и, потянувшись так, чтобы капля с моего промокшего исподнего не упала ненароком ему на лицо, снял оба оружия, затем опоясался их ремнем с кобурами. Поискал ключ, но нигде не нашел. Сейчас было не время и не место церемониться, поэтому с кинжалом в правой руке левой я взял негодяя за горло и сдавил так, что кровь мгновенно прилила к его лицу. Он не мог вымолвить ни звука, но машинально потянулся туда, где висели револьверы.

Я тихо прошептал:

— Бесполезно. Отдай ключ. Для меня твоя жизнь — ничто!

Он был смел и явно привык к западням. Говорить или торговаться он и не пытался, а, пока я шептал, ухватился правой рукой за нож. Это был боуи — и владеть он им умел мастерски. Каким-то ловким движением он раскрыл лезвие, пружина сработала со щелчком. Не будь мой кинжал наготове, я бы пропал. Но я ожидал всего, и, когда он только хотел ударить, я ударил первым. Острие испанского кинжала вошло прямиком в поднятое запястье и пригвоздило врага к деревянному краю койки. Однако его левая рука вцепилась в мое запястье. Теперь он попытался освободиться из хватки, вывернувшись и яростно пытаясь впиться зубами мне в руку. Никогда еще в жизни мне не требовалось столько сил и веса. Он явно был бойцом, закаленным во множестве диких драк, и нервы у него были стальные. Я боялся отпускать рукоятку кинжала, чтобы в неистовом сопротивлении он не оторвал запястье от койки вместе с кинжалом. Теперь же я навалился на его руку правым коленом и таким образом освободил свою правую руку. Он продолжал яростно бороться. Я прекрасно знал, что речь о жизни и смерти — и не только моих, но и Марджори.

На кону была его жизнь и моя — и он заплатил за свое преступление.

Я так погрузился в схватку, что не слышал приближения лодки с его товарищами. Только когда я, задыхаясь, распрямился, сжимая обмякшее горло трупа побелевшими от натуги пальцами, до моего сознания донеслись шум голосов и топот ног. Тогда я понял, что время больше терять нельзя. Обыскав карманы мертвеца, я нашел ключ и примерил его к замку на каюте Марджори. Когда я вошел, она вскочила; вмиг вскинулась рука от груди и была готова погрузить себе в грудь длинную стальную булавку от чепца. Мой отчаянный шепот: «Марджори, это я!» — достиг ее разума как раз вовремя, чтобы удержать руку. Она промолчала, но никогда мне не забыть того выражения радости, что озарило ее измученное бледное личико. Я приложил палец к губам, потом протянул руку ей. Она поднялась, послушная, как дитя, и пошла со мной. Я хотел было выйти из каюты, как услышал скрип тяжелой поступи по сходному трапу. Жестом я велел ей держаться сзади и, выдернув кинжал из-за пояса, встал наготове. Я знал, кто идет, но не смел применять пистолеты — разве что как последнюю меру.

Я стоял за дверью. Негр не ожидал никого, ни одного препятствия: он пришел без размышлений, только со злым умыслом. Как и вся банда похитителей, он был вооружен. На ремне через плечо, по кентуккийской моде, висело два больших семизарядника; за поясом заткнут нож. Вдобавок из нагрудного кармана темной фланелевой рубашки, по обычаю ниггеров, торчала рукоятка бритвы. Впрочем, к оружию он не тянулся — по крайней мере, пока: он не видел никаких признаков угрозы или сопротивления. Его товарищи занялись погрузкой сокровищ и будут заняты еще много часов, помогая матросам увести корабль. Ветер рос с каждой секундой, волны поднимались так, что корабль на якоре качался, как буй в шторм. Мне в каюте приходилось держаться, иначе меня бы выбросило всем на обозрение. Но огромного негра ничего не заботило. Он был черств ко всему, а на его лице было такое порочное, дьявольское устремление, что мое сердце мрачно ожесточилось. Что там, это был не человек, которого я презирал, — я убил бы этого зверя, меньше угрызаясь совестью, чем если бы убил крысу или змею. Никогда в жизни я не видел такой злодейской рожи. В его чертах и выражении были все признаки и потенциал зла, наложенные на жестокость этой расы, отчего так и перехватывало дух. Теперь я хорошо понимал, что за ужас грозил Марджори в ее злоключениях и как эти негодяи пользовались негром, чтобы добиться ее послушания. Теперь я знал, почему она днем и ночью держала у сердца тот стальной шип. Если бы…

Я не выдержал этой мысли. Хоть я и был рядом с ней, ее окружали враги. Мы оба по-прежнему практически были пленниками на вражеском корабле, а этот демон замыслил невыразимое зло. Я не колебался, не уклонялся от ужасной обязанности. Одним прыжком я настиг его и поразил в самое сердце — и до того верен и страшен был удар, что рукоятка ударилась о ребра со стуком дубинки. Меня в тот же миг окатило кровью. Он судорожно повалился вперед, упал без звука — да так быстро, что, если бы я не подхватил тело, испугавшись, как бы шум падения не выдал меня, он рухнул бы, как забитый телок.

Я никогда не понимал удовольствия от убийства человека. С тех пор я содрогаюсь при мысли о том, какая жаркая страсть, какое острое удовольствие могут дремать в сердце даже богобоязненного человека. Пусть между нами была вся вражда, какую только могут породить раса, страх и злодеяние, но его убийство доставило мне слишком невыразимую радость. И оно останется для меня бешеным удовольствием до самой смерти.

Я забрал все оружие, что при нем было, — два револьвера и нож; на случай если бы меня загнали в угол, у меня добавилось еще четырнадцать выстрелов. Так или иначе, лучше им быть у меня, чем в руках наших врагов. Я затащил труп негра в каюту к первому мертвецу, закрыл дверь и, когда ко мне присоединилась Марджори, запер дверь ее каюты и забрал ключ. Если бы похитители что-то заподозрили, это подарило бы нам несколько лишних минут.