Долина распахивается передо мной, исчерканная туманно-золотыми полосами тонущего в дальних тучах солнца: еще один бесконечный день идет к концу. Помятая градом поляна, где привязаны кони, резко обрывается к речке далеко внизу, за ней крутой каменистый склон ущелья загораживает небо. По полегшей траве скользит тень птицы. По правую руку, там, где я пока не была, — еще одна длинная полка, прошитая вдоль строчкой тропы, а дальше все теряется за подъемами и спусками. Жаль, я надеялась увидеть больше. Слева в кедраче — стоянка: палатки спрятаны под ветками, видно лишь яркое пятно провисшего тента и две фигуры под ним. Похоже, Ленчик забалтывает Асю; отсюда я не могу видеть, как она закатывает глаза и складывает руки на груди, но могу хорошо представить. Мне нравится смотреть на них отсюда. Я невидимка. Я безмолвный наблюдатель. От меня никто ничего не ждет и ничего не хочет. Никто не знает, что я здесь…

(Осталось двенадцать. )

Я уже докуриваю, когда на ближайшую ветку пикирует кедровка и вперяется в меня сварливым взглядом. Тихонько скрещиваю пальцы: пусть просто отвалит, ну пожалуйста, пусть… Не помогает: кедровка перепрыгивает поближе, склоняет голову набок и разухабисто выкрикивает первую фразу — на пробу. «Кыш», — безнадежно говорю я, и кедровка начинает орать всерьез. На ее яростный скрежет и стрекот тут же прилетают две подруги и с наслаждением присоединяются к скандалу.

Внизу Ленчик выглядывает из-под тента, прикладывает руку к глазам, безошибочно смотрит на мою скалку и — ну конечно — машет рукой. Сделав последнюю затяжку, я тушу бычок об выступающий камень и запихиваю в карман на колене (не забыть бы вытряхнуть, когда доберусь до костра).

— Обломщицы вы, — говорю я кедровкам, отползаю от края и встаю. Испортили мне всё удовольствие. Я спускаюсь к поляне под их неутихающую брань, нащупывая в кармане маркеры. Склочные птицы отстают, только когда я выхожу из-под деревьев.

Подходящий камень находится прямо на середине поляны. Хмурясь и ухмыляясь, я рисую трех злобных кедровок с пестрыми брюшками и вредными выражениями лиц.

Если только у птиц есть лица.

4

Компот из жимолости полностью забивает вкус и запах спирта. Уснея бородатая содержит антибиотикоподобные вещества и прекрасно впитывает жир и кровь. Верхняя часть коновязи доходит до мира верхних божеств, нижняя спускается до страны подземного божества. Коновязью богатыря является лишь средняя часть.

А Леонид уехал, — звонко сообщает Ася, когда я возвращаюсь к стоянке. Она пытается улыбаться. Она изо всех сил делает вид, что метания Ленчика — это забавно.

— В смысле — уехал? — тупо переспрашиваю я.

— Собрался и уехал, — уголок ее улыбки подергивается. — Я не успела… То есть я видела, как он таскает туда-сюда седло и арчимаки, но подумала, что он их просто от дождя перепрятывает, что-то в этом роде. Он сидел, болтал, чай пил. Говорил, что лень палатку ставить — так у костра переночует. А потом раз — и он уже на коне сидит…

— Что-нибудь сказал? — бессмысленно спрашиваю я.

— Ага, — буркает Ася. — Сказал: «Ну, покедова». Еще сказал: «Передашь Катюхе, чтобы тент мне потом завезла». И ускакал.

— Хозяйственный, — хмыкаю я и спрашиваю из чистого любопытства: — В какую сторону поскакал-то?

— Я не поняла, — озадаченно говорит Ася. — Я разозлилась, не смотрела на него и как-то… упустила.

— Да уж… «Место, где конь стоял, все видели, куда богатырь уехал, никто не знал — следа не было…»

— Он вообще в порядке, этот богатырь? Я имею в виду… — Ася стучит себя пальцем по голове. Я усмехаюсь в ответ, пожимаю плечами, и Ася вздыхает. — Но ты же и без него знаешь, куда идти, да? — тревожно спрашивает она, и я уверенно киваю.

Солнце ушло за гору, золотые полосы давно погасли, шуршит мелкий дождик, подергивая волосы и флиски пеленой мелких капель.

— Давай-ка тент перетянем, — говорю я.

С перекинутой через ветку веревкой в руке я лезу по корням вплотную к стволу, высматривая подходящий сучок. Отвлеченно думаю: сколько здесь обхватов? Четыре, пять? Интересно, сколько сотен лет этому кедру — и сколько он еще проживет… Зря задумываюсь: стоит потерять внимание, и нога соскальзывает с корня; я падаю, обдирая бедро о грубую складчатую кору. Мой сапог взметает пласт лежалой хвои, и вместе с ней из-под подошвы взлетает фонтан чего-то серого, легкого, пушистого.

Я не успеваю понять, что это, но сердце подскакивает к горлу. Запах смолы, плесени и металла разъедает ноздри. Я отпихиваю ногой еще одну кучу иголок и рассматриваю то, что скрывалось под ними. Большей частью это черные гнилые жгутики, но здесь, под корнями, сухо, и многое осталось целым.

Это перья, мелкие мягкие перья.

Их кончики испачканы черным. Их выдергивали с корнем, выдирали из покрытой мурашками кожи, ощипывали… Тетерку, например, говорю я себе, или рябчика — почему нет? Они здесь водятся, я несколько раз видела. Рябчик тоже думал, да в суп попал, вкусно, наверное, что не так?

Только здесь не охотятся на птицу. Когда можно подстрелить косулю, какой охотник станет… Ну, например, Андрей Таежник? Я пытаюсь представить, как он ощипывает рябчика. В груди рябчика дыра величиной с кулак от заряда, рассчитанного на медведя, что там варить теперь? У Андрея грустное морщинистое лицо, исхудавшие руки, узловатые тонкие пальцы, как лапки; я вижу, как он выщипывает перья, как выдергивает их из себя

(ее не ощипывали

ее обдирали, просто сдирали шкуру она отходила легко обнажала черное дымящееся мясо не могу отказаться они не поймут и мне хочется мне очень хочется слизала кровь с пальцев хочу еще