Сэр Джеральд спросил:

– Что случилось с его женой? Я слышал о каком-то несчастном случае?

– Это было вот как, – начал Том Проктор. – Однажды вечером она возвращалась домой в машине и в неё врезался грузовик. Не было никаких сомнений, что грузовик превысил скорость, какой-то фермер, ехавший поблизости, говорил, что гнал как сумасшедший. Я думаю, водитель просто спешил домой, чтобы успеть к своей любимой телепрограмме. На повороте выехал на середину, – дорога была неширокой, слишком поздно увидел машину и даже не успел затормозить. Миссис Брук скончалась через двадцать четыре часа в больноце, с водителем ничего не случилось. – И Том Проктор добавил голосом, звучавшим удивительно бесцветно: – Она была беременна.

– Надеюсь, он получил по заслугам, – сказал мэр.

– В Англии такого не бывает. Его профсоюз нашел ему хорошего адвоката.

Свидетелей катастрофы не было, только следы на шоссе и разбитые машины, а это всегда можно толковать по-всякому. Его оштрафовали на двадцать пять фунтов за опасную езду, деньги внес профсоюз. А Брук решил, что в Англии он жить больше не сможет.

– Это ужасно, – сказала Элизабет, склонившись над чашкой кофе. Она едва сдерживала слезы.

– Это было нелегким решением, – сакзал Проктор. – Брук – англичанин до мозга костей. Собственно, он – живой анахронизм, точно таким европеец девятнадцатого века представлял английского джентельмена. Неразговорчивый, убежденный, что англичанин во всех отношениях на двадцать процентов превосходит всех остальных вместе взятых, до отвращения честный, прямой, упрямый и несимпатичный.

– Вы не справедливы, – возразила Элизабет.

– Обижаете, дорогая мисс Уэйл, – сказал адвокат. – Я не говорил, что Брук таков, я сказал, что он производит такое впечатление. У этой медали есть и обратная сторона. Недаром его дедом был Леопольд Скотт…

– Его я знала, – сказала мисс Плант, как раз пробудившись от дремоты. – Маме он нарисовал трех терьеров. Они висели в детской.

– Он был очень известным художником, – сухо сказал Проктор, – и передал изрядную сумму денег и часть своего художественного таланта дочери – матери Брука. Та поддерживала у Роберта художественные наклонности. Вы знаете, что он исключительный скрипач?

– Признаюсь, он никогда не производил на меня впечатления человека искусства, – сэр Джеральд выслушал Проктора с интересом знатока людских душ. – Правда, у него книжный магазин и картинная галерея, но я всегда считал его скорее коммерсантом, чем художником.

Мэр сказал:

– Может быть, это потому, что вы не знали его до кончины жены? Такое может серьезно изменить человека. В каждом таятся два «я», и иногда такая трагедия выносит на поверхность одно из них – и, может быть, надолго.

Элизабет начала собирать пустые чашки. Отец её удивленно вытаращил глаза. Обычно это оставляли Энтони, помогавшему в кухне. Когда за ней закрылась дверь, сказал:

– В людских характерах постоянного мало, синьор мэр.

– Вы читаете д Аннунцио, – заметил мэр. – Он тоже утверждал, что в жизни нет ничего вечного, только смерть.

– Один мой дедушка в 1890 году повернулся лицом к стене и никогда уже больше не улыбнулся, – сказала мисс Плант.

– А почему он так сделал?

– Подробностей я уже не помню, – сказала мисс Плант, – это как-то было связано с крикетом.

Лейтенант Лупо прочитал донесение, которое держал в руке. Удовольствия оно ему не доставило.

«К рапорту от понедельника, принятого в 21. 15, относительно двух мужчин, прибывших на Главный вокзал. Во всех отелях и пансионах произведена проверка и контроль всех прибывших. Лиц, соответствующих указанным приметам, не обнаружено.

Считаю возможным обратить ваше внимание, что в тот же вечер отправлялись поезда в Болонью, Милан, Фаэнцу и Ароццо, не считая поездов обратно в Рим. Скорее всего, оба вышеупомянутых лица прибыли во Флоренцию для какой-то встречи и по её окончании продолжили свой путь».

Лейтенант Лупо ещё раз внимательно прочитал рапорт. Потом зачеркнул «скорее всего» и поставил «возможно». Это не так обязывающе. Теперь предстояло решить, что дальше. На полу у его стола была большая папка с надписью «Разное».

Лейтенант решил, что там рапорту самое место. Аккуратно вложил его туда и вернул папку на полку.

Подобно животным, которые, перебравшись в чужие края, быстро протаптывают собственную тропу к воде, устанавливают время еды, водопоя и определяют охотничьи угодья и места отдыха, руководствуясь отчасти инстинктом, отчасти опытом, оба приезжих приспособились к жизни во Флоренции, установили режим места и времени.

Поселившись в пансионе «Друзилла», вставали они поздно, заботливо занимались своим туалетом, не жалея масла для волос, лосьона после бритья и одеколона.

Одевшись и причесавшись, неторопливо шли в кафе у Понте Веккьо, где пили аперитив, а оттуда в другое кафе, где обедали. Потом отдыхали. В сумерках поднимались снова, и снова столь же заботливо занимались своей внешностью – бриться им приходилось дважды в день. Потом отправлялись в ресторан, где пили и ужинали допоздна. Перед ужином здоровяк скупал все газеты, которые были под руками, раскладывал на столе и подчеркивал текущие курсы на римской бирже, иногда их даже комментировал. Напарник тем временем изучал результаты скачек.