– Константин Андреевич, вы упоминали присвоение ордена.

– Не упоминал. Говорил прямым текстом.

– Как интересно, значит впереди у нас маячит приём в Кремле и очередная банка с пауками. Чувствую я, есть у вас за душой ещё что-то. Мелкая гадость какая-то, что-то вроде надоедливой мошки, мельтешащей перед глазами, - повёл рукой Владимир.

– Я бы не назвал эту мошку мелкой, - откинулся на стуле губернатор. – Впервые на моей памяти императора называют мошкой. А ждёт вас, Владимир Сергеевич, личная аудиенция, - Горин извлёк из внутреннего кармана пиджака прямоугольную тиснёную карточку.
– Прибыла фельдъегерской связью сегодня утром, – пояснил он. – Через десять дней, как раз хватит, чтобы уладить дела здесь.

– Не было печали, - совсем не обрадовался Владимир. – Чувствую я, будут с меня стружку снимать.

Горин ничего не ответил, оставив комментарии и мысли при себе. Заметив в дверях обеденного зала Настю, он откланялся со всей учтивостью и отбыл по своим делам.

С того памятного обеда прошло десять дней…

Владимир покосился на монарха, на правах радушного, правда не слишком радостного хозяина, хлопочущего со штопором и бутылкой вина. Её Величество и Настя устроились в отдалении от мужчин на уютном диванчике и сейчас тихонько щебетали о чём-то своём, о женском. Чпокнула извлечённая из бутылки пробка.

– Или коньяк? – не спеша разливать вино по бокалам, глядя на снифтеры, сиротливо стоящие на столе, задался вопросом император. Он тоже чувствовал себя не в своей тарелке.

– Чай, простой горячий чай, - подал голос Владимир.

– Действительно, - покрутив в руках штопор с навинченной на него пробкой, хмыкнул хозяин вечера, - такие дела лучше решать на трезвую голову. Дорогая, - обернулся он к дивану с дамами.

– Сейчас, дорогой, - будто ясно солнышко улыбнулась Мария Александровна, несмотря на курлыканье с Настей, чутко прислушивавшаяся к напряжённому молчанию мужчин. – Настюша…

Подхватившись, дамы вышли, видимо в сторону кухни.

– Сними проклятье с Гагариных, - проводив взглядом супругу и племянницу, с нажимом произнёс Император.

– Нет! – не менее твёрдо ответил Владимир, плюнув на зарок, установленный самому себе.

– Язвы на языках и гнойные чирьи на задницах ты считаешь смешным? Это ведь твоих рук дело! – под сводами гостиной залы начали собираться тучи.

– Моих, - не стал отнекиваться Владимир, в глазах которого загорелась праведная злость и уверенность в правоте свершённого наказания, без запинок читаемые собеседником напротив. – Считайте, что они легко отделались. Не помрут. Поспят месяц на животе, может тогда до их мозгов дойдёт, что иногда язык лучше держать на привязи. А хлебать бульончик и кушать кашки язвы на языках не мешают. Компот можно пить холодный, только не поговоришь особо, здесь согласен. Не будь они родителями Насти, я бы порвал их собственными руками. Настя – моя женщина, она замужем за мной. За мужем, за моей спиной, - раздельно повторил Владимир, - и мне плевать, кто на неё задирает хвост. Она. Моя. Жена. Вам нужны оторванные головы и выпущенные наружу кишки, развешанные на крючьях? Клянусь, на одних кишках я бы не остановился, случись с ней что-нибудь…

Его Величество внутренне содрогнулся, буйства фантазии ему было не занимать, из-за чего картинки в голове всплывали самые апокалиптические.

– Сними чирьи с Ольги, пожалуйста, - глухо произнёс он. – Язвы она заслужила, согласен.

– Хорошо, - не переча согласился Владимир, за которым признали высочайшее право на месть, но завуалированно попросили о помиловании и услуге. Первый консенсус достигнут.

Только что император пришёл к собственному мнению после тщательного измерения и «взвешивания» гостя на весах личного впечатления. И вес признан существенным, позволяющим если не войти в семью, то не получить окончательный и безапелляционный от ворот поворот.

– За Машу и детей я тоже уничтожу кого угодно, сотру с лица земли, - признание слетело с языка императора легко и свободно. – Знаешь, давно мне не давали подобный отлуп и не напоминали, что значит быть мужем… В массе своей современная молодёжь измельчала, и старшее поколение, впрочем, не слишком соответствует высоким моральным принципам и соблюдает традиции. Не буду скрывать, ты мне не нравишься – это личное. Синдром ревнивого отца, наверное. Слишком часто мелькаешь в сводках последнее время, да и не обязан я тебя любить, не красна девица, чай, но то, что ты готов воевать со всем миром за свою женщину и не побоялся пойти войной против всех и меня… Это достойно уважения, как минимум. Знаешь, у нас с Машей долго не было детей и Настя… Она была нашей отрадой... Потом мы поссорились с Ольгой, и она увезла Настю в имение, но я всегда желал ей счастья и боялся, что наивная девочка, ни разу не нюхавшая настоящей жизни, нарвётся на какого-нибудь великосветского прохиндея, а она нарвалась на тебя. Всю сознательную жизнь прожить в имении, учиться в закрытой частной школе, чтобы в первый же вечер в Москве… Барятинские слишком связаны с Гагариными, что не снимает с них вины, а вот то, что муж Ольги решил замять вопрос и спустить всё на тормозах... Тряпка и м-м, - император недоговорил.
– Маша и сестра думают, что я не следил за племянницей. Они ошибаются, да, ошибаются. После старой размолвки и примирения я клятвенно обещал не вмешиваться в жизнь Ольги и её семьи. Следить и не вмешиваться – разные вещи, не правда ли?

Владимир молчал. Сейчас он видел перед собой не символ, олицетворяющий собой Империю, а человека. Человека, для которого власть не цель и не средство достижения цели, а тяжёлая, изматывающая ноша. Сейчас в руках венценосной особы сконцентрирована такая власть, какая не снилась прошлым императорам, можно было бы и порадоваться, но будущее, предсказываемое старухами-гадалками, оракулами и аналитиками, приготовило человечеству ужасную западню. Позволит ли эта власть пройти по острию бритвы, избежав катастрофических последствий с разрушением устоявшегося мира хотя бы в границах собственного государства?

– Мальчики! – донёсся весёлый голос Марии Александровны из открывшейся двери. – Вы без нас не соскучились?

*****

– Знаешь, дорогой, они мне напоминают нас, - проведя массажной расчёской по волосам, Мария обернулась к мужу, с удобством разместившемуся на супружеской кровати и сейчас что-то читающему на тонком электронном планшете.

Помассировав пальцами переносицу и устало навалившись на подставленную под спину подушку, император отложил в сторону электронный девайс.