Один мой добрый старший товарищ (назовем его Саша) с юности был вхож в самые высокие кабинеты. Такая карма. Как-то сидел с первым секретарем всего советского комсомола, курил американскую сигарету, пил колумбийский кофе, прихлебывал из рюмочки французский коньяк и философствовал о вреде низкопоклонства перед всем иностранным. Вдруг вошла секретарша. Из солнечного Узбекистана, радостно сообщила она вождю молодежи, прибыл товарищ Хаким, комсомолец-ударник, определенный на трехмесячную учебу в Москву. Есть мнение: товарища Хакима обустроить, чтобы он вернулся в солнечный Узбекистан с горячим приветом от столичного комсомола.

— Пусть войдет… Минут через десять… — кивнул первый секретарь. И пояснил Саше: — Эти придурки едут к нам один за другим. В Москве лучше, чем на уборке хлопка. Но кадры готовить надо.

Когда товарищ Хаким вошел в кабинет, подобострастно скинув бухарскую тюбетейку, вождь работал. То есть перед ним лежали бумаги, а в хрустальной пепельнице дымила отложенная сигарета. Увидев это, товарищ Хаким упал духом: вот он мешает вождю думать о делах советского комсомола. Вот он, товарищ Хаким, отнимает у него драгоценное время! Как тут найти самый правильный подход? Как повести беседу, чтобы Москва не оказалась городом на одну неделю?

Минут через пять вождь поднял усталые глаза. Саша прекрасно знал, что сказать ему нечего, что вся эта встреча — пустая формальность. Товарища Хакима вполне мог определить в Москве любой второстепенный секретарь, но как раз в тот год сверху было спущено указание: всех комсомольцев-ударников из солнечных республик, приезжающих в Москву на срок более месяца, принимать на самом высоком уровне. Вот теперь и роилось в серых умных глазах первого секретаря величественное бессмыслие.

— Надо много работать, товарищ Хаким, — произнес он, еще подумав. — Мы, комсомольцы, должны служить примером. В труде и в быту, — добавил он, подумав. — Вот будешь некоторое время работать в Москве, товарищ Хаким. Отдаешь себе отчет, как много придется работать?

Услышав сочетание «некоторое время», товарищ Хаким запаниковал. Почему «некоторое»? Почему не три месяца? К тому же по восточной привычке он не воспринял прямого смысла произнесенных слов, а потому судорожно искал смысла внутреннего, затаенного, некоей партийной эзотерии. Он с ума сходил от желания немедленно угодить вождю, немедленно вписаться в строй его мудрых мыслей. Он судорожно искал выигрышный ход.

— Мы в солнечном Узбекистане много работаем, — сообщил он как можно более скромно. — У нас в Узбекистане славный солнечный комсомол, но мало опыта. Хочу много работать!

Некоторое время первый секретарь с сомнением рассматривал товарища Хакима — круглое среднеазиатское лицо, черные глаза, по самый верх полные веры в великолепные коммунистические идеалы. Видно, сам дьявол столкнул вождя в тот день с тысячу раз пройденного, тысячу раз опробованного пути. Вдруг ни с того ни с сего, сам себе дивясь, он начал: «Это хорошо, товарищ Хаким, что ты готов работать много…»

Обычно после таких слов следовало распоряжение обустроить товарища, но я же говорю, в тот день сам дьявол дернул его за язык спросить:

— А над чем сейчас, товарищ Хаким, ты работаешь?

Товарищ Хаким сломался.

Он ждал чего угодно, только не такого вопроса в лоб.

Он держал в голове всю фальшивую статистику солнечного комсомола, цитаты классиков, всякие интересные яркие факты из жизни солнечного комсомола, но услышать «работаешь»!.. Ничего себе!.. Какая работа?.. Но горячее комсомольское сердце подсказывало товарищу Хакиму: ответ просто необходим. Сейчас от правильного ответа зависела судьба. Ведь если он, Хаким, ответит неправильно, его незамедлительно вернут в солнечный Узбекистан на уборку хлопка. Ну и все такое прочее.

Товарищ Хаким судорожно искал спасения. Слово «работаешь» его убило. Почему-то он вспомнил, что в гостиничном номере, куда его временно определили, валяется на столе забытая предыдущим комсомольцем книга Пришвина — кажется, собрание сочинений, том второй, что-то там про зайчиков, про солнечные блики, про апрельскую капель, ничего антисоветского, запрещенного, наоборот, все легкое, ясное. Жизнь человеку дается один раз, мысленно перекрестился товарищ Хаким и выпалил:

— А сейчас работаю над вторым томом сочинений товарища Пришвина!

Теперь сломался первый секретарь.

Он ожидал чего угодно. Он ожидал фальшивой статистики солнечного узбекского комсомола, оптимистического вранья, ссылок на классику, действительно чего угодно, но — Пришвин!.. У вождя нехорошо дрогнуло сердце… Пол года назад место зава в большом комсомольском хозяйстве столицы занимал именно некий Пришвин. И вождь сам изгнал Пришвина — за плохие организационные способности. А теперь выясняется, что Пришвин вовсе не утонул, он даже сделал карьеру, он издал уже второй том сочинений, а комсомольские ребята все проморгали? Что же это там у Пришвина вошло во второй том? — не без ревности подумал вождь. Наверное, речевки, тексты выступлений на активах?