— Гони в пятьдесят вторую!

Водитель-контрактник заныл, что не знает никакой пятьдесят второй, что ему приказано…

— Гони! — по-змейски рявкнула Татьяна. — Я покажу дорогу.

В приемном покое ее остудили: к нам не поступал, вокруг еще пять больниц, в том числе военный госпиталь…

Деньги остались в сумочке, и Татьяна Христа ради упросила пустить ее к телефону. Пустили и дали номера соседних больниц. Змей оказался в шестьдесят седьмой, в реанимации.

Она заставила водителя включить сирену. В однообразном унылом вое слышалось: «Опоздаешь», «Опоздаешь», «Опоздаешь».

Опоздала.

Усталый и, Татьяне показалось, выпивший реаниматор в балахоне горчичного цвета сунул ей бумажник и ключи, завязанные в разорванную окровавленную тельняшку.

— Вы дочь?

— Жена.

— "Сосуды ломкие, пытались в подключичку. Разрезали, хотели прямой массаж, понимаете?

— Я медик.

— Ну, тогда сами все понимаете… Что у него за порез на ладони?

— Не знаю, — ответила Татьяна, — не было никаких порезов.

Реаниматор махнул рукой — теперь уже неважно.

— А можно мне к нему? — с остатками надежды спросила Татьяна.

— Опоздали, женщина. Его увезли.

Она пришла в себя от острого запаха нашатыря. Из ординаторской, не спрашивая разрешения (но никто и не возражал), позвонила Сашке. Трубку взяла сноха, было плохо слышно, и Татьяна поняла только, что Сашки дома нет.

— Передай ему, что Володя скончался, — сказала Татьяна. — Пусть приедет, когда сможет.

Галька запричитала, потому что так положено, и что-то завела про наследство, потому что жадная.

Госпитальная перевозка отвезла Татьяну домой.

Не раздеваясь, она кинулась к телефону.

— Вика! Это Таня, Таня Кадышева. Вика, Владимир Иванович скончался.

Вика вскрикнула, и пошли короткие гудки. Бросила трубку? Не может быть. Татьяна снова набрала ее номер — занято, — прижала рычаг, и телефон сразу же звякнул.

— У меня телефон упал, — сквозь рыдания выговорила Вика. — Таня-а-а!

— Вика-а-а!

Слышно было, как Сергей спрашивает жену, в чем дело.

— Змей умер! — В трубке грохот: видно, телефон опять упал, но не отключился. — Все, это край, край! Я осталась одна, одна! — кричала Вика. Слышалась какая-то возня.

— Виктошка, Виктошка, вставай! Успокойся, я с тобой…

Татьяна представила себе, как Вика сползла на пол, а Сергей ее поднимает. Голоса раздавались то далеко, то у самой трубки.

— У меня больше нет никого!

— Интересно, будешь ли ты по мне так рыдать! — гаркнул Сергей и хлопнул дверью.

Вика в трубке всхлипывала.

— Сыну-то сообщать? — спросила Татьяна.

— Володю будем хоронить мы! — неожиданно твердо ответила вторая змеежена.

Татьяна прошла в спальню и, как была, в шубе, упала на белую кровать, на его половинку, обняла подушку и зарыдала. Под кроватью истошно вопила кошка. Собралась рожать.

Комкая подушку, Татьяна вдруг наткнулась на записку. Ровными Змеевыми палочками, похожими на забор:

«Жду Есаулова Петра Петровича (если не врет). Деньги и завещание в столе. Распорядись».

Сплошные загадки в духе сочинителя Кадышева.

Ясно: записка писалась после того, как Змею был звоночек, а то с чего бы ему вспомнить о завещании? А Есаулов, получается, врач. Не госпитальный: своих кардиологов Татьяна знала. Из гражданской поликлиники? Кажется, у Змея там даже карточки не было. И в чем этот Есаулов врет (или не врет)? Странно… По почерку не скажешь, что Змей спешил, а обращения нет — ни «Танечки», ни «Таньки», ни «шлюшечки». Записка Тому, Кто Найдет. Нашла она.

Татьяна бросилась в кабинет.

Ни в центральном ящике, ни в правой тумбе письменного стола завещания не оказалось, хотя она перебрала по страничке все рукописи. А у левой тумбы, обычно запертой (за пять лет ей не удалось туда заглянуть), вдруг со скрипом приотворилась дверца. Похоже, Татьяна сама ее задела, но сейчас ей все казалось знаками', и эта приглашающе распахнувшаяся дверца, и кошачьи роды, и едва прикуренная трубка на столе с высыпавшимся несгоревшим табаком (трубка — дурной знак: нервничал).