— Скоро приедут, а в душ ты после того, как все им нарисуешь, залезешь. Ну все, родителям от меня потом отдельный привет передавай…

Честно говоря, про систему управления на сельсинах я только краем уха слышал, на курсе электротехники, когда в институте еще учился. И тогда же преподаватель говорил, что подобные схемы вроде на первых советских ПТУР ставили — и когда Сталин позвонил, у меня в голове такая схема и представилась. В самых общих чертах представилась, а уж рассчитать ее параметры я точно не сумел бы — но ведь в стране специалисты-то уже точно были! Ведь их вроде в СССР как раз перед войной и придумали — вот пусть теперь специалисты эти и управление в ракетам рассчитывают. Ведь и ёжику понятно, что шестилетний мальчика такое рассчитать не способен.

Обещанные Сталиным дядьки пришли уже через полчаса, только из троих дядек две оказались тетеньками. И одна принесла мне в подарок махровое полотенце большое, два куска какого-то душистого мыла — так что душ я после их ухода принял с огромным удовольствием. Ну а вечером мы с Вовкой отправились на поезде домой, причем слегка обалдевший Вовка в своем планшете еще и благодарность от товарища Сталина моим родителям вез. Наверняка Иосиф Виссарионович решил, что не поверят они тому, что им сам товарищ Сталин привет велел передать, и на бумаге им благодарность написал. «За воспитание замечательного сына» — и бумагу эту родители повесили в рамке на стену в своей комнате. На самом деле повесила благодарность баба Настя, в красном углу, рядом со своими иконами, но надеюсь, если Иосиф Виссарионович об этом узнает, то не обидится…

Наверняка не обидится, ведь не просто же так ЦК комсомола выпустил постановление и превращении районного журнальчика для дошкольников и младших школьников во всесоюзный. Причем если бы комсомольцы это сами бы придумали, то наверняка и название бы сменили — а фигу, журнал так и остался «Юным шарлатаном». И «главного редактора» комсомольцы не поменяли, а вот Маринку Чугунову перевели на должность уже третьего секретаря обкома, и в этой должности за издание журнала (всесоюзного, но уже в горьковской типографии печатающегося, на Варварке — то есть на улице Фигнер, но улицу так вообще никто не называл) именно она и отвечала. Только уже не в одно лицо: у нее для этого был организован специальный отдел, в котором человек пять постоянно работало, да еще «привлеченных специалистов» она могла «привлекать» почти без ограничений. И Маринка переехала в Горький, ей выделили отдельную квартиру в старинном доме на площади Ромена Роллана. И телефон в доме поставили — а перед самым Новым годом телефон (причем «прямой горьковский номер») поставили и в Кишкино. У нас в доме: нужно же «главному редактору» всесоюзного журнала его всесоюзно редактировать. Впрочем, городские (то есть горьковские) телефонисты к вопросу подошли «комплексно»: линия же всяко через Ворсму проходила, и там (в Ворсме) поставили отдельную «мини-телефонную станцию», благодаря которой восемь каналов телефонной связи, ведущих из Горького, распределялись («добавочными номерами», причем тоже набираемыми с помощью диска телефона) на почти четыре десятка телефонов в самой Ворсме и окрестных деревнях и селах. Так что в Кишкино телефонов стало два (один у тетки Наталью образовался), в Грудцино парочка телефонов появилась, и даже до Ворвани один добрался: мало ли, вдруг нужно будет срочно врача из города вызвать. На самом деле у тетки Натальи два номера телефонов было: один — ей, как «начальнику», другой — как бы «на Кишкинском отделении почты». Но номеров-то было два, а вот аппарат стоял только один: не было в стране лишних телефонных аппаратов…

Впрочем, звонить уже с конца января можно было по обеим номерам: я для «почты» сделал отдельный аппарат, попроще, без номеронабирателя. Сам целиком сделал (с помощью старших школьников, один бы точно не справился), из деревяшек, проволоки, бумаги и консервных банок. Когда я был совсем маленьким (то есть в «другой жизни когда был), мне родители купили забавную игрушку производства ГДР, такой незатейливый 'электрический конструктор», из деталек которого можно было собрать и телеграф (не печатающий, сигнал от ключа нужно было на слух принимать), и телефон. Микрофон в конструкторе был угольный (я его, естественно, разобрал, и потом вся квартира была покрыта мелкой графитовой пылью, а я с неделю спал на животе), а динамик был с простой металлической мембраной. Вот что-то подобное я и сейчас изготовил (изучив параметры телефонной линии по описанию у журнале). Ну да, катушку для динамика мне все же инженер с генераторного рассчитал — но сделал я ее собственными руками. И звонок сам сделал, так что когда на номер поступал сигнал, слышно было прекрасно. Только голос собеседника слышно было все же слабовато, но хоть так — а в школе поднялся ажиотаж на предмет «телефонизации всей деревни». Пользы конечно, от ажиотажа было немного, все же конструкция предполагала прямую проводную связь отдельно с каждый аппаратом — но «конструкторскую мысль» школьников это сильно подтолкнуло вперед. А на «почте» (то есть в сенях теткинастиной избы) чтобы позвонить куда-то, ее аппарат с номеронабирателем на время на вторую линию переключали…

А в школе вообще от «энтузиазма и ажиотажа» стало аж дышать трудно: Надюха очень сильно школьников сориентировала на помощь стране и узе в ноябре дети своими руками (несмотря, что на праздник морозы перевалили за пятнадцать градусов) воздвигли целых четыре курятника. Больших, в них школьники решили и червяков «прям на месте» для кур разводить, правда пока с самими курами было еще не очень: половину кур в «старом» курятнике (а их было десятка два) посадили цыплят высиживать и первые только как раз в январе и вылупились. А к весне ожидалось еще десятка три-четыре будущих несушек — но оставшиеся куры нестись-то продолжили! Их, правда, сажать на гнезда никто и не предполагал, все же пока курица цыплят высиживает, она больше яйца не несет, а продукт этот в рационе интерната явно лишним не казался. Но тут я вспомнил прекрасную повесть Носова (вроде еще не написанную), своими словами ее ребятам пересказал — и началось! «Инкубаторов» на лампочках было сразу устроено три штуки (просто больше градусников не нашли), ребята распределили между собой ночные дежурства. Надюха мне пообещала страшные кары за то, что «дети заниматься приходят сонные и ничего не понимают» — но другие учителя (их уже в школе четверо стало) решили, что дело-то хорошее, а для «сонных» можно и дополнительные занятия организовать. И ни один человек в деревне даже не подумал, что я мог вообще фигню спороть: товарищ Сталин-то за кого попало родителей в личном письме благодарить не станет!

Впрочем, в то, что я в состоянии придумывать не фигню, все они убедились еще при постройке курятников: в мороз-то крайне сложно кирпичи цементным раствором скреплять, и даже на извести из класть почти невозможно. А на балаганы для защиты стройки от мороза в школе (и вообще в деревне) досок просто не было. Поэтому я поговорил с дядей Алексеем, он немного «доработал» старые кирпичные прессы — и теперь их них стали выходить кирпичи в стиле «лего», то есть я углублениями и «шипами». И вот их этих-то кирпичей, необожженных, курятники-то и складывались, причем безо всякого цемента, просто между кирпичами насыпали немного гашеной извести (в расчете, что «со временем схватится»). Стены получились устойчивыми, так как клали их «в четыре кирпича» чтобы перевязка между рядами попрочнее получалась, да и стройка шла очень быстро. А теперь эти строения (изнутри уже после того, как в них и печки затопились, промазанные дополнительно глиной чтобы щели замазать) просто «ждали своих жителей». И уже поселенные там червяки их ждали, ведь кормить их предполагалось в том числе и грязной соломой из подстилки для кур.

А школьники ждали, когда через двадцать один день из «инкубаторов» вылупятся драгоценные цыплята. И пятнадцатого января, в день, когда столбик термометра опустился до минут тридцати, из первого «инкубатора» раздался столь долгожданный писк…

Конечно, Надюха немедленно сообщила об этом Маринке, та так же немедленно приказала (именно приказала!) мне написать всю технологию высиживания цыплят в коробках из-под обуви для распространения этой информации в следующем номере «Шарлатана». Я, само собой, в телефонном разговоре высказал Маринке все, что я об этом приказе думаю. Но вовсе не потому, что мне не хотелось, чтобы школьники в СССР не стали цыплят в коробках разводить, просто мне как-то вообще не до того стало. И она, между прочим, об этом узнала еще раньше меня — но после обмена любезностями я пообещал «заметку про нашего мальчика» ей в город привезти уже на днях. То есть вообще через день в воскресенье, так как именно в воскресенье меня все равно вызвали в город. Лично товарищ Киреев вызвал…

С Маринкой я пособачился исключительно с устатку: ночью жутко не выспался, а она позвонила как только я все же приготовился лечь и доспать. Поезд из Москвы ехал неспешно, и, хотя нам достались места в купейном вагоне, соседями у нас оказались два летчика-перегонщика как раз с двадцать первого завода, и они аж до Владимира громко обсуждали, как неправильно воюют летчики на фронте и как бы они сами фашисту показали кузькину мать, если бы их на фронт отпустили. На просьбы Вовки заткнуться они не реагировали (были в изрядном подпитии) и даже его обзывали всячески (причем слово «штафирка» было самым, что ли, вежливым). Но когда его они окончательно достали, он сообщил, что выполнить их тайные желания и уже завтра днем они отправятся на фронт — и только после этого в купе настала тишина. Но уснуть у меня получилось уже во втором часу, а в Горький поезд пришел в половине шестого утра, а затем еще два с лишним часа я до дому добирался — так что Маринка позвонила в самый нужный для получения словесных люлей момент. Впрочем, я и сам сообразил, что слегка погорячился, ситуацию ей объяснил — и она вроде бы не обиделась. Точнее, решила не обижаться, и мы договорились, что я ей в воскресенье новый материал для журнала занесу.