– Раз седло, кобылу и хлыст вам велели продать, значит, что охотинспектор никогда сюда не вернется, – осторожно начал Собота.

– Наверняка. Никогда туг не был нужен никакой охотинспектор. Черти принесли к нам этого человека и черти его забрали.

– И вы не знаете, где он теперь? – спросил Собота.

– Меня это не волнует. Самое главное – что он сюда не вернется, потому что люди неизвестно отчего его боялись.

«Вернется, – подумала Вероника. – Вернется за моим телом. Затем, чтобы взять меня как настоящую женщину».

«Вернется, – подумал Собота. – Вернется, чтобы довести до конца борьбу с лесом».

Вероника хотела понравиться Тархоньскому. Она сложила руки под грудью, чтобы ее большие титьки были перед ним, как на подносе. И он видел ее живот, бедра, длинные ноги, вырисовывающиеся под юбкой. Впрочем, он ее, наверное, запомнил голой в доме Кулеши и знал, что она в сто раз лучше его жены, плюгавой дурнушки, которая била его по морде.

Хорст Собота посмотрел на нее с удивлением, когда она на минуту вышла и из шкафа в их большой столовой принесла графин с настойкой.

– Выпейте с нами еще, – предложила она Тархоньскому. – Ведь мы не хотим, чтобы вы были нашим врагом, потому что мы дорожим нашим домом и садом.

– А мной вы хоть немного дорожите? – спросил Тархоньски.

– Да, – она кивнула головой и отвернулась, словно бы застыдившись, но только для того, чтобы он не увидел ненависти в ее глазах.

– Каждой женщине нужен подходящий мужчина, – сказала Вероника. – Когда-то Лешнякова мне говорила, что каждой женщине нужен мужчина подходящей тяжести. А для меня Кулеша был слишком легкий.

Она погладила себя по грудям, похлопала по бедрам. Хорст Собота посмотрел на нее с возмущением. Никогда он не мог подозревать в Веронике такой бесстыдной вульгарности. Ему стало неудобно за нее.

– Выпьем, пан старший лесничий, – предложил он в конце концов.

Эта девушка явно кокетничала с Тархоньским, и уж он этим воспользуется.

– Если мы подружимся, пани Вероника, – заявил он, – ничто уже не будет вашему дому грозить.

– У меня есть один недостаток. Иногда я люблю ударить мужчину, – сказала Вероника.

– Это никакой не недостаток, – засмеялся Тархоньски. – Я говорю вам, что вам ничто не грозит, потому что я уж такой есть, что когда огонь разожгу, то сам в этот огонь первым руку суну. Он выпил настойки, и у него закружилась голова.

– Охотинспектор, пан Марын, – снова начал Хорст Собота, – казался мне человеком из другого мира.

– Пацан. Сопляк, – ответил Тархоньски. – Ездил на кобыле по лесу и людей пугал. Оборотнем его считали. А вам он нравился, Вероника? Она не ответила. Ему, впрочем, и не нужны были ее слова. Он знал и видел свое.

– Он тоже был для вас слишком легкий. А кроме того, слишком впечатлительный. Когда мы вас держали, чтобы Кулеша мог с вами управиться, ему стало нехорошо и он ушел. Он не знает, бедняга, что женщины иногда любят, если их берут силой. Свою бабу я тоже сначала должен побить, чтобы она получила удовольствие.

– И она вас бьет, – ответила Вероника.

– Да. И это хорошо, – поддакнул Тархоньски. – Вам я бы тоже приложил в этот твердый зад. Вероника громко рассмеялась, и Хорст строго сдвинул брови. Что с ней случилось? Словно бы чужая женщина была в его доме.

Тархоньски вдруг встал из-за стола. Он вспомнил, что решил дать Стембореку семенную плантацию, но Стемборек сидит в тюрьме по подозрению о поджоге лесопилки. Дома осталась только его молодая жена. Заморыш это, хилое создание, но, наверное, у нее между ногами есть то, что нужно. И лицом вполне недурна. Здесь ему мешает старый Собота. Он пойдет к Стембореку и попросит у этой женщины стакан чая. А потом посмотрит, что из этого получится. Веронику он оставит на потом.

– Спасибо за угощение. Вы пока поскачите на конской спине, – попрощался он, натягивая на голову форменную фуражку.

Он вышел на песчаную дорогу и углубился в лес. Он был пьян, хотя водки мог выпить и больше. Но эта настойка, которую под конец подала Вероника, наверное, ему навредила. Он, шатаясь, медленно шел по песчаной дороге, икая и борясь с тошнотой.

Хорст заметил, что Вероника завязывает платок на голове.

– Ты что? Куда ты идешь? – спросил он обеспокоено.

– Это мое дело, – буркнула она. – А что? Не имею права?

Он ничего не понимал. Неужели она захотела этого фанфарона, пьяницу, лесного человека? Никогда она не получит в дар его дом и сад. «Сука», – подумал он, направляясь в свою комнату.