За спиной раздался мягкий звук шагов. Легкое прикосновение руки легло на мое плечо.

— Кацураги… — голос Айко был тихим, но твердым. — Нам нужно идти. Пещера… начинает разрушаться. Миф закончен. Его сила увядает…

Как будто в подтверждение ее слов, где-то справа, с оглушительным грохотом, обрушилась глыба камня размером с комод. Пыль взметнулась облаком. Пол под ногами ощутимо дрогнул, потом снова, но уже сильней. Где-то вдалеке послышался треск и скрежет ломающихся каменных структур.

— Нам нужно идти, — настойчиво повторила Айко.

В ее голосе прозвучало явное напряжение. Она смотрела то на меня, то с опаской вверх, в темноту, откуда уже не прекращачсь сыпались мелкие камешки. Я же тупо посмотрел на нее в ответ, не мовсем понимая, что она от меня хочет, потом вновь посмотрев на тело Ханы в своих окровавленных руках.

— Уходить? — произнес я заторможенно, как будто не понимая значения слов.

Айко опустила взгляд на меня. Ее лицо было суровым.

— Тебе и мне, — согласно кивнула она, с хмурым видом посмотрев на тело в моих руках. — Я не унесу вас обоих, Кацураги, — она резко кивнула на свое поврежденное крыло. Огромное белое крыло было обуглено по краю, перья поникли. — Оно повреждено. Я еле держусь в воздухе. Унести тебя — максимум. Унести ее… — она кивнула на Ханы, — и тебя… невозможно. Мы не успеем, — она сделала шаг назад, ее взгляд метнулся к потолку, где трещины разбегались, как молнии. — Нужно уходить. Сейчас. Оставь ее. Она погибла как воин. Не обесценивай ее жертву, задерживаясь здесь.

Мои руки ощущались чужими. Тяжелыми, как вытесанные из той же породы, что и статуя Василиска. Липкая кровь Ханы склеивала пальцы. С нечеловеческим усилием я разжал их, оторвав ладони от ее холодной руки. Каждое движение требовало воли, будто я разрывал незримые цепи. Нужно уходить… я и сам видел, что это место вскоре исчезнет.

Аккуратно, с болезненной медлительностью, я уложил тело ученицы обратно на холодный камень. Поза была неестественной, скованной. Я попытался выпрямить руку, согнутую под телом, но она застыла в предсмертной судороге. Ком снова подкатил к горлу.

— Кацураги, — вновь привел меня в себя голос Айко, — нужно идти.

С усилием, опираясь на дрожащие колени, я поднялся. Мир поплыл перед глазами, окрашенный в кроваво-красные пятна от слез и усталости. Айко была рядом мгновенно. Ее сильная рука обхватила меня под мышку, резко приподняв. Ее лицо было напряжено до предела, на лбу выступили капли пота, смешавшиеся с пылью. Поврежденное крыло дергалось в такт ее тяжелому дыханию.

— Держись, — ее голос прозвучал сдавленным от усилия.

Она рванула вверх, воспользовавшись тем, что я отпустил Хану. Рывок был таким резким, что у меня перехватило дыхание. Я повис в ее хватке, как тряпичная кукла, лишенная воли. Земля ушла из-под ног. Взгляд невольно метнулся вниз, к тому месту, где осталась Хана. Ее тело стремительно уменьшалось, превращаясь в крошечную, одинокую точку серебра на фоне темного камня. Единственное яркое пятно в мраке рушащегося мира.

Пещера агонизировала. С оглушительным ревом и скрежетом от стен и свода откалывались огромные глыбы, падая в черную воду внизу, поднимая фонтаны брызг. Камни меньшего размера сыпались дождем. Айко летела зигзагами, отчаянно маневрируя. Каждое резкое движение отдавалось в ее теле сдавленным стоном, нагрузка на поврежденное крыло была запредельной. Она кусала губу, сосредоточенно высматривая путь сквозь каменный ад, ее крылья трепетали от напряжения. Каждый уклон, каждый крен давались ей с явным трудом.

Я молчал. В голове, сквозь грохот рушащейся пещеры и свист ветра в ушах, проносились обрывки воспоминаний. Первая встреча с Ханой. Она появилась в апартаментах госпожи Онигири слишком веселая, со взглядом полным вызова. Мы почти не пересекались, если бы не были соседями, то и вовсе бы не общались. Она ученица старшей школы, погруженная в свои, несомненно, важные дела. Я же вечно всем недовольный шарлатан, мастер по созданию проблем. Лишь последнюю неделю… неделю!.. что-то изменилось. Я стал учить ее контролировать дар. Ее упрямство, ее вспышки гнева, ее искренние улыбки… Все это промелькнуло, как кинолента, оборвавшаяся на самом страшном кадре… на ее неподвижном теле.

Тошнота подкатила к горлу с новой силой. Вина, горечь, бессильная ярость на себя, на Аида, на весь несправедливый мир, все смешалось в ядовитый коктейль у меня в груди. Я был живым воплощением неудачи. Хана заплатила за мое возвращение. Ценой, которую я не соглашался платить.

— Просто… — я выдохнул хрипло, едва слышно сквозь грохот, — брось меня. Спасайся сама.

Ее рука, державшая меня, сжалась так сильно, что боль пронзила ребра.

— Я не бросаю друзей Кацураги, — ее голос прозвучал четко, несмотря на шум. Она даже не взглянула на меня, ее глаза были прикованы к лабиринту падающих камней. — Не делай глупостей, Кацураги. Не обесценивай жертву своей ученицы. Она выбрала это. Чтобы ты жил.

Слова ударили, как пощечина. Я сдавленно сглотнул, чувствуя, как слезы снова наворачиваются на глаза. Я лишь тихо, покорно кивнул, уткнувшись лицом в ее плечо. Она была права. Я был недостоин. Недостоин ее отваги, ее преданности. Она должна была жить. Она заслуживала жить! А я… я был готов заплатить. Своей жизнью. Это было бы справедливо. Это была бы МОЯ цена.

Бессильная ярость вспыхнула с новой силой. Мои руки, все еще липкие от ее крови, рванулись к лицу. К маске. К этому проклятому символу силы, который принес только горе. Пальцы вцепились в холодный металл, в кожу по краям. Я рванул изо всех сил, с диким воплем отчаяния и ненависти. Боль пронзила лицо, маска не снималась! Она будто приросла, стала частью меня. Она тянулась, деформировалась под моим рывком, причиняя адскую боль, но не отрывалась.