Я встал. Наручники лязгнули на запястьях. За спиной хлопнула дверь.

Похоже, этот увлекательный день только начинался.

Полицейский сопроводил меня до чёрного воронка с расшатанными дверями и ржавыми обводами по нижней части авто. Нагревшийся от солнца металл машины неприятно пах на расстоянии, как куртка с чужого плеча — смесью пота, железа и чего-то едва уловимого, думаю, накопившегося страха.

— Смотри не заблудись, — буркнул он, помогая мне подняться внутрь. — А то у них там лестницы, как в видеоигре. Можно пойти вниз — а оказаться в другой жизни.

Я не стал уточнять, о какой именно игре он говорит. Просто расположился внутри поудобнее: спина ровная, скованные руки сомкнуты в замок, мысли — где-то вокруг.

Путь занял минут двадцать, может, тридцать. Я не считал. Смотрел на болты в полу и слушал, как где-то в передней части воронка позвякивает какой-то металлический предмет, будто просится наружу. Машина подпрыгивала на кочках, как будто не хотела везти меня по адресу. «Вот и сам стал пассажиром», — подумалось мне. — «Только поездку в это место я не заказывал».

Когда остановились, водитель что-то крикнул, дверь сзади со скрипом отворилась, и в лицо дохнуло солнцем, пылью и старым камнем. Прибыли. Следственный изолятор номер два. Та самая легендарная Батырка.

Здание, в котором пахло не просто историей — в нём воняло пережёванными чужими жизнями. Кирпичи были жёлтовато-красные, как зубы курильщика. Решётки на окнах не гнулись даже в фантазии. Двор узкий, будто специально построен для смирения. Я шагнул внутрь. За мной — двое в сером.

В помещении приёмки было прохладно. Мраморный пол со щербинками, зелёные стены и обшарпанный стол с журналом, в который вносили мою фамилию.

— Каримов, подозреваемый по статье сто пять. Следствие. Номера дела пока нет.— Где подписал?— На том листе.— Тут ещё один давай.

Потом пошёл поток: Снять одежду. Сдать шнурки.Пройти тщательный полный осмотр — «раздвинь ноги», «подними руки», «повернись», «присядь, встань». Тело реагировало на команды самостоятельно, без моего участия — как в детстве на медосмотре. Мысли были где-то далеко.

Меня переодели в серую робу. Носки выдали застиранные, с чужими инициалами, выцветшими на подошве. В пакете остались часы, ремень, паспорт, телефон и какая-то мелочь из карманов.

Потом — коридор. Холодный, каменный. Пол — как в больнице. Свет — как в морге. Перед тем как завести меня в отсек, один из охранников немного притормозил. Второй достал ключи и с тоской сказал:

— Слышь, Тоха, ты того с «пальцевым синдромом» видел вчера?

— Который считает, но не сходится? — отозвался второй, в очках с толстыми линзами.

— Ага. Наш фокусник. До сих пор в одиночке. Сидит, на ладонь таращится, как будто там кино идёт.

— Не удивлён. Я, когда первый раз его видел, подумал — шутит. Типа анекдот такой. Считал пальцы и путался.

— Ага, «один, два, три, четыре… восемь, девять». Где, мол, остальные? А у него — как будто и не было никогда.

— Что, даже шрамов нет?

— Вообще. Кожа гладкая, как у младенца. А в личном деле — фото с нормальной рукой. Чётко, чёрным по белому. Большой палец, всё как у людей.

— Да ну. Сам видел?

— Да, специально смотрел. Подтверждение медицинской комиссии, отметка о дактилоскопии. Все отпечатки пальчиков на листе. Всё, как положено есть. Только пальцев — нет.

Тоха выдохнул.

— И что он говорит?

— Говорит: «У меня всегда так было». И ещё повторяет, как мантру: «Меня тоже посчитали».

— Оно?

— Именно так. Никто не понимает, что за «оно». Он не объясняет. Только улыбается. Но как-то нехорошо. Знаешь, как будто ты уже в его счёте участвуешь. Или рядом где-то.

— Слушай, а это не он ночью орёт?

— Не-а. Этот тихий. Только пальцы свои считает. Сидит, шепчет, будто боится сбиться. Иногда на стену смотрит. Там царапины странные. Сделанные точно не его ногтями.

— Блин. А может, он сам себе их… ну, оторвал?

— Да если бы. Врачи осматривали. Там ткани цельные. Без следов травмы. Они говорят — анатомически он как будто так и родился. Но отпечатки в базе — с пятью пальцами.

Тоха помолчал, покачал головой.

— Вот уж чего боюсь — это чтоб память врала. Не голова, а именно память. Типа, был палец — и нет. А ты как бы должен помнить, но не можешь. Как если бы один из твоих пальцев был… выдуманный.

— Ага. А теперь представь, что он считает — и ты рядом. И вот он говорит: «Восемь… девять… десять». А десятым становишься ты.