– - Не обязательно. Я вот сам выхожу из штопора, - похвалился Корсаков, не упомянув, чего это ему стоит.
– Но я по другому поводу звоню. Дело есть, Леня.

– - Слушай, Игорек, давай завтра, а?

– - Никак нельзя завтра - опоздать можем. Ты скажи, твой знакомый, ну тот, банкир, все еще на свободе?

– - Михаил Максимович?
– помолчав, вспомнил Леня, - Пока да. У него то ли Зюйд-банк, то ли Зип-банк, а что?

– - А старье он до сих пор коллекционирует?

– - Антиквариат? Да. Я его в Лондоне встречал - он на аукцион приезжал.

– - У меня есть кое-что для него, - сказал Корсаков.

Шестоперов долго вздыхал, сопел в трубку. Игорь понял, что Леня не верит, будто он может предложить что-нибудь ценное.

– - Ты уверен, что он заинтересуется?
– наконец спросил Леонид.

– - Думаю, что заинтересуется.

– - Что именно ты хочешь предложить и причем здесь я, ты ведь и сам с ним знаком.

– - Не по рангу мне теперь с Михаилом Максимовичем общаться, усмехнулся Корсаков, - другое дело - ты. Известный живописец, живой классик...

– - Ну ладно, ты уж совсем-то...
– заскромничал Леня, - давай, дело говори.

– - Говорю дело: есть коньячок. Старинный коньячок, французский.

– - Ага, - буркнул Леня, - коньяк он может взять. Особенно, если начала двадцатого, или конца девятнадцатого века. Погоди, я ручку возьму, данные записать, - он пропал на несколько минут, - ничего не найдешь в этом бардаке. Все, диктуй.

– - Пиши, - как можно небрежней сказал Корсаков, - коньяк "Henessey", на этикетке фамильный герб рода Хенесси - рука с секирой, пробка сургучная, выдержка двадцать пять лет. Записал?

– - Записал, - деловито сказал Шестоперов, - все это хорошо, но главное - год производства. Год обозначен?

– - Обозначен, - успокоил его Игорь, - пиши: год производства...
– он выдержал паузу, - одна тысяча семьсот девяносто третий.

– - Пишу, - повторил Леня, - одна тысяча... как? Что? Какой год? внезапно заволновался он, - ты трезвый, Игорек? Не шути святыми вещами!

– - Я не шучу, Леня. Год - тысяча семьсот девяносто третий. Год французской революции.

– - Так... так...
– Шестоперов быстро терял способность к членораздельной речи, - Игорь, э-э... м-м... Вот! Игорь, сковырни пробку! В начале девятнадцатого века, а может и в восемнадцатом, бутылки с коньяком запечатывали помимо пробки и сургуча расплавленными золотыми луидорами.

Корсаков расковырял сургуч, в тусклом свете уличных фонарей блеснул желтый металл.

– - Если это не золото, то я не великий русский живописец, - заявил Корсаков, сдерживая ликование.

– - Так, я сейчас звоню Максимычу, - зачастил Леня, - а ты стой там и жди нас, все, пока.

– - Стой, - заорал Корсаков, - ты хоть спроси, где я.

– - Черт, действительно. Ты где?

– - Я у метро "Арбатская". Встречу вас на Гоголевском бульваре возле памятника Николаю Васильевичу. Через полчаса я туда подойду. Узнаешь меня по "стетсону". И главное - не задерживайся. Ты же знаешь, спиртное, даже раритетное, на Арбате долго не хранится.

– - Игорек, да я... пчелкой, птичкой, ракетой... Слушай, - внезапно опомнился Шестоперов, - а я что с этого буду иметь? Как посредник, а? Десять процентов от сделки...

– - Нет уж, дорогой, - категорично возразил Игорь, - пусть тебе банкир платит процент. Зря что ли ты его "Максимычем" зовешь.

– - Ладно, черт с тобой. Но кабак и девки с тебя.

– - Заметано, - с готовностью согласился Корсаков.

Игорь присел на скамейку во дворе в Филипповском переулке, недалеко от здания театра Новой Оперы. Полчаса можно было посидеть, подумать.

Постепенно радость от находки схлынула, оставляя множество вопросов так дождевая вода уходит в водосток, оставляя после себя окурки, спички, павшие листья. Если Трофимыч удержится, чтобы не позвать мужиков обмыть находку, то коньяк они продадут - в этом Игорь был уверен. Деньги никогда не помешают, а деньги должны быть немалые. Можно будет наконец снять студию, поработать нормально. Ирке деньжат подкинуть - алименты ведь Корсаков не платил: при разводе решили, что хватит с Ирины квартиры, которую он ей оставил. Нет, не предстоящая сделка с банкиром беспокоила его, а книги. Письмена, которые Игорь увидел, не давали ему покоя. Он постарался припомнить обстановку потайной комнаты: голые стены, бюро, стол, ящик с коньяком, книги, карты... карты! Корсаков пошарил по карманам, ага, вот они. Он достал плоский футляр, погладил пальцами глянцевую поверхность. У него была одна знакомая, потомственная колдунья, как она себя называла. Гадала она по хрустальному шару, по пеплу, и в том числе по картам Таро.

Игорь открыл футляр, вынул колоду и раскрыл карты веером. Нет, у гадалки карты были другие - с ярким рисунком, а эти выполнены в двух-трех цветах: серо-черном и фиолетовым, что ли? Корсаков вытянул одну карту, повернулся к свету, разглядывая рисунок. К камню прикованы обнаженные мужчина и женщина, а над ними, восседая на камне, расправил перепончатые крылья демон, или языческое божество. Что-то знакомое было в изображении нависшего над людьми чудища. Помнится, когда Игорь начинал свой цикл "Руны и Тела", он изучал скандинавские руны - футарк, еврейские письмена, египетские иероглифы, и тогда ему попался на глаза шифр тамплиеров. Точно! Этого демона почитали рыцари храма, несмотря на свою приверженность христианской религии, а может, именно поэтому. Бафомет, вот как его называют. Одно из имен или воплощений Люцифера, падшего ангела. И кажется франкмасоны - вольные каменщики, переняли многое от разгромленного ордена тамплиеров. Надо будет сходить к этой гадалке, как ее теперь зовут, Лиана, Вивиана?