— Но ты-то жив-здоров.

Тиберий не ответил. Он не смотрел на товарища. Трудно в глаза глядеть. Чудно. Будто подлость совершил и совесть заела. Так и было, но не сейчас. А глаз не поднять, почему-то, именно сейчас.

Тит молчал.

Тиберий осторожно забрал у него папирус.

— Теперь отдай. Это, брат, не твоe. По крайней мере, пока.

Тит рассеянно разжал пальцы, вернув свиток.

— И что же теперь… дальше?

— Я думаю, всe довольно просто для тебя, Тит, — сказал Максим, — да и для меня тоже. Минуций говорит, что ты поправишься… в целом.

— В целом?

— Воин из тебя теперь не очень, — сказал Тиберий, наконец-то посмотрев приятелю в глаза.

— Значит всe же кавсария… — прошептал Тит.

— Так разве не лучше для тебя? Сам подумай. Не о том ли мечтал?

Он снова показал ему папирус.

— Я мог просто подарить, но ведь знал, что ты следом сделаешь, — он усмехнулся, — а так у тебя обо мне память останется.

— А она… Согласится?

Он проговорил это еле слышно.

— Куда она денется? Я еe кормить не собираюсь. Моя женщина не поймeт.

Он усмехнулся.

— Твоя женщина? — рассеянно переспросил Лонгин.

— Я твоe место, Тит, занимать не буду. Хватит, отслужил. Хонеста до срока. Адриан похлопотал, цезарь согласен.

— Стало быть, в Филиппы поедешь?

Тиберий кивнул. Да в Филиппы. Домой. К той, что ждeт его уже давно. Ждeт, как конкубина. И вскоре станет женой.

— Ну ладно.

Максим шагнул к двери, выглянул в коридор и почти сразу вернулся, ведя за руку испуганную девушку и длинной тунике из светлой шерсти, чистой, нигде не рваной. Девушка была умыта и причeсана. Он сунул ей в руки папирус.

— Воркуйте, голубки.

Он удалился. Тит этого даже не заметил, не отрываясь смотрел на девушку. Будто боялся, что это бесплотный призрак и сейчас он исчезнет, рассеется, как дым от малейшего сквозняка.

Девушка молчала. Глаза еe испуганно бегали. Она то поднимала их на Лонгина, то опускала долу. Пальцы стиснули папирус так, что он захрустел.

— Ты аккуратнее, — с усилием проговорил Тит, — пожалуйста. Это важная вещь.

Она вздрогнула.

— Не ты, — поспешно добавил Тит, — ты не вещь. Ты сокровище… Клавдия.

Она снова вздрогнула и сделала шаг назад.

— Меда… — проговорил Тит, будто пробуя, как звучит имя, — прошу тебя, не бойся. Я не сделаю тебе ничего плохого. Никогда.

Клавдия Меда. Вольноотпущенница Тиберия Клавдия Максима. По имперским законам, получив свободу, она всe же считалась не вполне дееспособной, зависимой от патрона.

Или от мужа.

«Куда она денется?»

Меда так и не произнесла ни слова.

— Пожалуйста, посмотри на меня.

Она помедлила, но всe же подняла взгляд.

— Меня зовут Тит Флавий Лонгин. Я никогда не причиню тебе зла, Меда.

Перед глазами у него стоял ровный ряд букв на папирусе. Он сложился в картинку, пока неясную. В ней был и дымящийся горшок на обеденном столе, запах свежего хлеба, и нежный взгляд, и тепло женщины. Пока картинка оставалась нечёткой, но Тит за последнее время много раз пробовал представить себе нечто подобное.

Осталось только сделать выдуманную жизнь настоящей.

XXVIII. Осколки

Гора не зря называлась «тайной». Можно было много дней петлять по отрогам хребта, рассечённого надвое долиной Алуты, но так и не найти её. Она будто отводила глаза, запутывала. Сюда не вело больших дорог, лишь едва заметные тропки. А если бы путник взобрался на любой из окружавших пиков и огляделся по сторонам, он и тогда мог запросто не увидеть её. Она была невысока и пещериста.

Так бы и знали о ней лишь редкие пастухи да охотники, если бы эти самые пещеры во времена додревние не привлекли тех, кто способен был чувствовать голоса богов в шелесте листвы и завывании ветра, в рeве оленьего быка по осени и журчании ручья весной.

Эллины из колоний на западном берегу Понта говорили, что здесь, в глубине варварских земель живёт Дионис. Суровый рогатый бог-оборотень, владыка деревьев и зверей, предводитель сонма лесных духов.

Собратья этих колонистов из коренной Эллады слушали такие рассказы, неизменно разинув рты. Ведь Дионис — вечно юный весeлый бог, любящий вино. Он покровительствует театру. Да, он родился во Фракии среди диких варваров и потому за ним по пятам следует безумие, которым он награждает тех, кто отвергает его.