Павел начал было и осёкся, замер, заметив, что Григорий сейчас смотрит не на него. Мимо Колычева, в угол, наверх и на лице у него – плавала непонятная для Колычева усмешка:

– Да я не вам, – проговорил Григорий, медленно, старательно смотря мимо Колычева, под потолок. – Ваше «Нахрена» мне почему-то очень и очень не интересно. Знания, ну как же, да... Обман да мучительство, пособие, как обмануть сильного и подчинить себе слабого. Сотни лет назад Лукавый искушал этим Спасителя, и ответ был дан ещё тогда. Всё, что от Нечистого – сначала пообещает дивный сад, а потом обратит в навоз. Я не вас спрашиваю.

Григорий поднял глаза, скосился – весьма выразительно, на полку по-над столом. Демон-сойка сидела там, опасливо косясь на людей большим жёлтым слезящимся глазом. Маленькая – она качалась, зацепившись когтями за край, ворочала рогатой, похожей на мышиную головой, то сжимала, то растягивала тонкие перепончатые крылья. Одно порвано – университетские вороны, должно быть, её догнали и потрепали. Григорий улыбнулся зверушке, сказал тихо и ласково:

– Я вот сейчас у неё спрашиваю. На хрена тебе, маленькая, за-ради чудаков летать, под клювы наших воронов подставляться? У нас семки есть...

– Ах ты!.. – Павел Колычев вспыхнул, лицо его залилось на миг вспышкой алого, дикого гнева.

Трость с рапирой поднялась, стукнула глухо в его руках. Взлетела, как для удара. Тяжёлая деревянная трость. В жёлтых глазах сойки-демона мелькнул дикий, очень человеческий страх. Она забилась, взмахнула крыльями, пытаясь взлететь. Раненое крыло подвернулось, зверушку повело в воздухе, кругом – задев ряды бутылок на полке над окном. Тонкий хрустальный звон, треск и дребезжание разбитого стекла. Потом шипение, клуб чёрного, вонючего дыма и вой. Тяжёлый, низкий, почти слышимый вой. Банка чернил слетела и разбилась о стол, заливая знак куфра. Тот зашипел как живой и забился, разорванные линии загорелись, знак заорал – дико, до звона в ушах.

Григорий рванулся. С места, чувствуя, как спадает вызванный волшебством паралич. На Колычева, тот шатнулся, снова – потянул из трости рапирный клинок. Не успел. Старый Кондрат вдруг оказался прямо позади него, поднял и опустил тяжёлый кулак прямо на затылок бояричу.

В ушах прорезался звонкий голос Катерины, взревел наполовину дохлый демон из знака, страшным, похабным матом прошёлся старый Кондрат, шипя и срывая с себя зачарованную, с вышитым заклинанием рубашку. Григорий ударом ноги разбил чайник, и мышь-демон вылез на свет, сверкнул искрою, тоже ругаясь на всё разом. Шипя и искрясь, злобный – сразу накинулся, расплавил помятый чайник, опалил пламенем восмилучевой знак, разошёлся, принялся метаться по комнате, пепеля и выжигая всё, напоминающее чернокнижие. Сойка испуганно кричала и била крыльями в страхе, судорожно забиваясь в уголок потемней. Бардак улягся где-то спустя полчаса. Когда под бдительным руководством Катерины, огненный мышь пожог и перевёл в пепел всё, что было в кабинете хотя бы немного похоже на чёрную магию.

Судорожно орущего: «Мне положено, кровью клялись», – как потом ехидно перевела Катерина – демона прибили святым крестом, иконой и, для верности, кованными жилецкими сапогами. Потом Кондрат снова ругался, а Григорий стоял посреди кабинета как полный дурак, рылся, искал семечки – накормить и как-то успокоить верещащую в панике сойку. Та забилась в угол и шипела, как маленькая, жалобно и тонко крича.

– Да просто прибейте её. В джеханнаме этой погани много...

– Говорят, это не настоящий джеханнам. И какая бы не была – жалко, – ответил машинально Григорий.

Тут же – обернулся рывком. Узнал голос Павла Колычева, тот очнулся, встал на ноги, даже свой чёрный камзол успел отряхнуть. Разве что морщился жалобно всякий раз, когда из дома доносился азартный огненный треск – мышь-демон металась там, азартно, под руководством Катерины выжигая всё подозрительное.

Григорий подобрался, скосился на Колычева, потом на деда Кондрата и, аккуратно – на лежащий на полу нож. Подкинул его носком сапога, подхватил... И услышал в голове звенящий голос Катерины:

«Не надо».

– С чего это?

«Чернокнижие мы с мышкой все выжгли, а прочее – месть меня, ну может на мгновенье и порадует, а вот только потом придётся на эту рожу до джабраиловой трубы смотреть. Так себе удовольствие, не хочу. И также, до джабраиловой трубы не хочу бояться, что из-за него вы с Варварой поссоритесь».

«Ладно», – согласился Григорий мысленно про себя. Протёр и аккуратно убрал нож за сапог. Повернулся, внимательно посмотрел в глаза Павла Колычева.

Тот начал было что-то говорить, да осёкся, так как Григорий посмотрел на него совсем иначе. Без злости, а холодно, с интересом, как смотрят на крысу, пойманную в мышеловку, но ещё не знающую, что скоро её вытряхнут в бочку с водой.

– Знаете, а ваш отец был прав, приставив к вам Кондрата. Что вы там говорили? Знания, целый мир, который от нас скрыли. Выдающиеся успехи еретиков? Цель оправдывает средства? Но наверное, не сильно так, не до конца вы перед отцом раскрылись. Отец только и лишил вас прав наследования титула? Надеялись, что без Кондрата да с помощью чернокнижия эту часть духовного завещания сможете затерять?

Лицо у Павла перекосило, щёки на пару секунд прихватил нервный тик.

– Не в вашем положении, Григорий, мне хамить. Да, великие знания сгорели в огне, но, в любом случае, я – великий боярин. И то, что вы жилец, за пошибание дочери и сестры великого боярина… Но могу за добровольное сотрудничество…