— Ты чего?

— Ничего.

— Вилма, — Филип привлек ее к себе, — что стряслось?

Синевласка сжала в кулаке кулон — серебряный кувшин. Из этого кувшина сто лет назад она высыпала белые гранулы. В студии сгоревшего заживо художника Сороки.

— Больше нет. Я все вынюхала.

Она смотрела на него, как ребенок смотрит на родителя, умоляя починить сломавшуюся игрушку. Филип погладил ее по щеке:

— Это не панацея. Тебе не нужен допинг.

— Нужен! — капризно запротестовала она. Кулачки забарабанили по его плечам. Он терпел. Выдохшись, Вилма ткнулась мокрым носом в его ключицу и захныкала. Он прижался губами к синим волосам на макушке.

— Все образуется.

— Мою дочь, — вдруг сказала она, не поднимая головы, — мою дочь звали Дениса. Я не очень ее любила. Ее папаша бросил нас, а я практически сбагрила малышку матери. Мне было двадцать восемь, но вела я себя, как подросток. Клубы, травка… — Вилма сгребла рубашку Филипа в кулак. — Я была под кайфом постоянно и не запомнила ее личико. Даже на похороны пришла пьяная.

Он не знал, что сказать. Чем утешить.

— Когда Дениса снится мне, у нее нет лица. Гладкая плоть. И я целую ее в этот овал без рта и глаз.

— Ох, Вилма… — только и смог он промолвить.

— Дети ведь попадают в рай?

— Если веришь в это.

— Но… я же не верю.

Вилма еще сильнее вжалась в него.

После смерти Яны друзья говорили Филипу, что она теперь на небе. Он поддакивал из вежливости. Утешаться христианской концепцией рая казалось ему по-детски наивным занятием.

«Пап, а где наш хомячок? Он переселился к Боженьке, сынок. Зачем Боженьке столько хомячков?»

— Филип…

— Да?

— Я старая?

— Что ты… — Он прикоснулся к морщинкам Вилмы, трещинкам на засохшем тесте.

— Займись со мной любовью… — шепнула она, огорошив Филипа.

— Но мы…

— Я знаю, что не нравлюсь тебе.

— Это не так.

— Просто чтобы не спать.

Она оплела его запястье и потянула. Вилма носила кожаные штаны, ремень с прямоугольной пряжкой. Рука Филипа прошла между пряжкой и прохладной кожей живота, по жестким зарослям на лобке, к истекающей соками расщелине. Количество густой влаги удивило его.

Вилма ахнула и заерзала, лаская себя его пальцами. Куснула за шею, грубо схватила за пах.

Девять лет никто не трогал его так.

— Подожди, — сказал он. — Утро еще не скоро.

И повернув ее, притиснув спиной к своей груди, он забрал ее горе и ее слезы.

Дискотека закончилась. До рассвета оставалось меньше часа. Гости разбрелись по студии. Оксана углубилась в телефон. Дисплей озарял ее бледное сосредоточенное лицо. Из ее наушников звучал какой-то зубодробительный блэк-метал.

Камила делала Альберту массаж. Босые пятки учитель засунул в таз с холодной водой. Периодически Камила разминалась, приседала и прыгала на месте.

Вилма призраком бродила по квартире. Филип не смог полностью смыть ее запах с пальцев.

— Вы видели фильм «Нанук с Севера»? — спросил Альберт. — Нет?! Никто из вас? Вы меня разочаровываете. Это шедевр документалистики, снятый до того, как такой термин появился. Роберт Флаэрти, режиссер, отправился в Северную Канаду, чтобы впервые задокументировать быт эскимосов. Он жил в эскимосском племени больше года, делил с ними кров и пищу, охотился. Бесценный материал! Но в Торонто кто-то решил покурить в процессе монтажа, и все сгорело дотла. Девять тысяч метров пленки. Год жизни в суровых условиях Севера. Уникальные кадры. Ничего не осталось.

— И как тогда фильм восстановили? — спросила Камила.

— Его не восстанавливали. Флаэрти погрустил немного, снова поехал к эскимосам, прожил с ними еще полтора года и снял новый фильм.

— Почему ты вспомнил об этом? — Камила погладила учителя по плечу.

— Мы все начнем заново! — твердо сказал Альберт. — Мы — человечество.

Филип хмыкнул. В истории про киношника никто не погиб. Просто пленка сгорела. Не квартиры с людьми, а пленка.

Он уронил руки на колени. Перед внутренним взором мелькали люди. Индийская пара из бакалейной лавки. Стриптизерша со счастливыми кубиками на скальпе. Студентка с афрокосичками. Умирающий автоматчик. Застрелившийся капитан.

Филип смотрел на полотна. В какой-то момент Яна ожила, как невесомое перышко, спланировала с холста. За ней спрыгнула другая Яна — более зрелая. И третья Яна покинула парковую скамью.

— Мне так жаль… — тихо проговорил он.

Девушки окружали его. Локоны плавали в серой дымке, будто странные рыжие водоросли. Локоны пробивались из ран в предплечьях и тоже струились вверх. Героини картин, его Яны, льнули к ногам, скользили юркими пальцами по штанинам, обнюхивали пальцы.

— Усни, — шепнули на ухо ледяные губы, — и луна пойдет на убыль.