– И это слово одновременно станет первым для той цивилизации, что придет нам на смену, – добавляю я. – Да, звучит поэтично. До тех пор, пока сам в эту поэзию по уши не вляпаешься.

Академик собирает оборудование, закрывает кейс и разводит руками, давая понять, что нас тут больше ничто не задерживает. Мы и не задерживаемся. Но не проходим и сотню шагов, как замечаем впереди движение. Причем настолько оживленное, что даже пожилой и не отличающийся зоркостью Лев Карлович обнаруживает его безо всяких подсказок и указывает в ту сторону рукой.

Да и как такое не заметить! Растянувшись на всю ширину Вокзальной магистрали, навстречу нам бегут люди. Множество людей. Они двигаются вперед неплотной, но устремленной толпой, будто участники недавно стартовавшего кросса, в коем еще толком не определились ни лидеры, ни отстающие. Глянув направо – туда, где на привокзальную площадь выходит улица Ленина, – мы видим еще одну многочисленную компанию бегунов, к которой в этот момент примыкает третья группа, встретившаяся со второй на перекрестке улицы с проспектом Димитрова. Нас и каждую из этих толп разделяет еще довольно внушительное расстояние, но оно с каждой секундой неминуемо сокращается.

Сколько еще аналогичных банд мчится к площади, нам выяснять некогда. Мы топчемся у них на перепутье, что многократно увеличивает наш и без того немалый риск. Никто из нас, однако, не паникует. Даже я, хотя и не уверен, хватит ли у меня стойкости остаться со своими новыми товарищами, надумай они встретить смерть не сходя с этого места. На мое счастье, Миша и Кондрат вовсе не расположены к самоубийству. И потому в следующее мгновение мы уже бежим следом за боксером в просвет между уцелевшими домами на той стороне магистрали, где находятся ныне разваленные ЦУМ и старый гостиничный корпус. Рано или поздно растущий Бивень непременно доберется и до них, но в ближайшие пару часов, надеюсь, они падать не собираются.

Лев Карлович тоже предпочитает не искушать судьбу, торча на пути бегущих молчунов, и прячется вместе с нами. Даже если бы те не растерзали академика, то запросто растоптали бы его, как стадо взбесившихся лошадей. Мы с тревогой ждем, когда со стороны театра раздастся канонада, но Кунжутов упрямо не отдает приказ открыть огонь. Значит, нечисть пронеслась через площадь Ленина, минуя Сибирский Колизей и не раскрыв наше убежище. Что не может не радовать. Но мы оказываемся от него отрезаны. Что не может не удручать.

Стягивающимся к Бивню молчунам нет нужды бегать загроможденными переулками и задворками. Притаившись за углом, мы все же не забываем озираться – мало ли еще какая напасть может подкрасться к нам по руинам ЦУМа? Но прежде всего мы смотрим на магистраль, гадая, когда вражья компания приблизится и какова она по численности. Существует вероятность, что молчуны успели нас заметить. И как некстати, что все они поголовно немы. Иначе мы выяснили бы, повезло нам или нет, по их возбужденным воплям.

Удрать от быстроногих противников по руинам, как архары по горным кручам, у нас вряд ли получится. Равно как сдержать натиск толпы огнем из трех автоматов. Наша участь должна решиться в течение ближайших минут. И, пока они тянутся, я ощущаю себя подобно осужденному на смерть, стоящему под виселицей с надетой на шею петлей и глядящему, как совещаются палач и судья. О чем они там шепчутся, хотелось бы знать? Уж не об отмене ли моего приговора? Или всего-навсего планируют, как изощреннее меня вздернуть? Вопрос жизни и смерти, в решении которого мое мнение не играет совершенно никакой роли.

Авангард молчунов промчался по улице словно ветер, не задержавшись даже на мгновение. Толпа минует нас меньше чем за полминуты. Не успеваю я перевести дух, как магистраль вновь пустеет, разве только удаляющийся топот доказывает, что массовая миграция нечисти нам не почудилась. Я вопросительно смотрю на Кондрата: дескать, что дальше? Тот отрицательно мотает головой, так же молча отвечая, что покидать укрытие пока рановато. Пожалуй, он прав. Я приваливаюсь к стене и устраиваюсь поудобнее, дабы не затекли ноги от долгого сидения на корточках. При этом, само собой, не прекращаю наблюдать за видимым нам участком улицы, будучи готовым открыть огонь при первой же опасности.

Лев Карлович уселся верхом на свой прочный кейс и, судя по отрешенному выражению лица, вновь терзается неразрешимыми загадками Души Антея. Вот она, полюбуйтесь, моя заслуженная реабилитация и геройская пенсия, за которой я охочусь уже третьи сутки. Полный комплект: и академик, и его стратегически важный чемоданчик, без которого последователи Ефремова не смогут продолжить начатое им дело. Что называется, видит око, да зуб неймет. Нелегкая занесла меня в самый центр «Кальдеры», где между мной и любым из подъемников пролегает двадцать километров кишащего опасностями пути. Глубже в эту задницу уже не залезешь и выкручивайся теперь как можешь. А могу я в одиночку не так уж много.