Никто, само собой, не предлагает присесть на дорожку – теперь для нас дорога каждая секунда. А еще на всех входах в метро стоят железные решетки, вскрытие которых также требует времени. Как только все мы оказываемся в сборе, Кунжутов, махнув рукой, командует «за мной!» и, поддерживаемый Кондратом, ковыляет к парадным дверям через брешь в баррикаде. От крыльца до нужного нам входа на станцию не больше двухсот шагов. Как далеко от нас сейчас акромегалы, неизвестно, но, судя по грохоту, их троица уже явно на подходе к театру.

Все мы, кроме, может быть, детей, понимаем, что наша пробежка до метро рассчитана больше на авось, чем на трезвый расчет, сделать который в непроглядной мгле совершенно нереально. Но я и не предполагал, что удача отвернется от нас буквально на пороге. Едва Кунжутов и Кондрат выходят на крыльцо, как корпус вестибюля содрогается от сокрушительного удара, колонны все как одна подламываются и портик обрушивается на лестницу грудой многотонных обломков. Слышится надрывный отчаянный вопль, моментально потонувший в шуме обвала, и полковник с боксером исчезают, будто их и не было…

Идущие следом за ними Ефремов, Туков и Дроссель еще только приближаются к дверям, а я и остальные пересекаем баррикаду по загроможденному разбитой мебелью проходу, когда нас обдает облако ворвавшейся снаружи пыли. Мы как один застываем на подкосившихся от испуга ногах и ударяемся кто в крик, кто в ругань. Еще мгновение назад лидер «фантомов» и его помощник шли во главе группы, и вот уже на их месте высится курган из серых глыб. Они шутя выдавливают двери, а те, что помельче, закатываются в вестибюль, вынуждая академика, Мишу и байкера броситься обратно как ошпаренных.

– Назад!!! – орут в один голос Туков и Дроссель. Лев Карлович тоже кричит, но понять, что именно, невозможно. Да это и не обязательно – все и так очевидно. – Назад! В фойе!

Три месяца жизни в кромешном Аду научили «фантомов» подчиняться приказам, не задавая лишних вопросов. Замыкающие группу Ольга и несущий Эдика Сквайр не видели из-за баррикады, как рухнул портик, но на предупредительные окрики реагируют молниеносно: разворачиваются и бегут в глубь театра. Я, Максуд, Элеонора и Яшка следуем их примеру и, перепрыгивая через валяющиеся повсюду кресла, чешем туда же. Едва не придавленные глыбами Ефремов и двое «фантомов» наступают нам на пятки и продолжают наперебой поторапливать нас. Что, в принципе, лишнее. Обуянные страхом, мы несемся прочь из вестибюля чуть ли не наперегонки.

Проникающий в окна бледный свет заслоняет огромная тень, и здание содрогается повторно, да так, что пол уходит у нас из-под ног. Потеряв равновесие, мы с Туковым валимся на пол и не вбегаем, а закатываемся в фойе по гладкому мраморному полу. Прочие участники забега оказываются устойчивее нас и даже помогают нам встать. Байкер рывком поднимает меня за шиворот, но я не оскорбляюсь такой беспардонности в свой адрес. Наоборот, премного благодарен железноголовому другу, поскольку с моими отбитыми голенями мне не удалось бы подскочить с пола так расторопно.

И первое, что я вижу, встав на ноги, это выпученные от ужаса глаза товарищей, пялящихся туда, откуда все мы только что удрали. Я оборачиваюсь и превращаюсь в такого же ошарашенного наблюдателя. Ненадолго – лишь на несколько мгновений; несмотря на потрясение, я помню: топтаться на месте некогда. Но взирать равнодушно на то, что творится в вестибюле, не получается даже у Дросселя. Он, как и остальные, тоже оглядывается и замирает истуканом рядом со мной.

Поверх горы кресел отныне громоздятся каменные обломки, а их попирает чудовищная конечность акромегала, что проломила часть стены и потолок аккурат над баррикадой. Нижнее колено опоры (мы видим ее едва ли на треть) напоминает в сечении гигантский рельс. Тяжеленная ступня шагохода похожа на взрывоустойчивый люк от шахты для запуска баллистических ракет и весит, наверное, не меньше. Под такой внушительной пятой баррикада трещит, крошится и утаптывается чуть ли не вдвое. Помнится, при первом взгляде на нее она показалась мне неприступной. Что ж, тогда мне было попросту невдомек, какой монстр приступит к ней спустя сутки.

Вот его ножища отрывается от раздавленной в щепу кресельной груды и движется одновременно вверх и вперед. Шагает дальше, стало быть. Удар, грохот падающих обломков, и в южной стене вестибюля зияет огромная – от пола до дыры в потолке – брешь. А спустя миг пролом в северной стене расширяет вторая циклопическая конечность. Вестибюль оказывается перепилен пополам прошедшим прямо через него акромегалом. И если эта тварь повернет сейчас налево, она врежется в большой зал театра, как нож врезается в круглый торт.

– Сюда! – размахивая руками, кричит Туков, первым выйдя из охватившего всех кратковременного ступора. – За мной! Я знаю, где есть выход!

Миша указывает направо – туда, где он не так давно держал героическую оборону. Никто не возражает. Все без вопросов следуют за добровольно вызвавшимся в проводники Туковым. Хотя каждый помнит, что никаких дверей там вроде бы раньше не было, а окна на первом этаже театра заделаны чугунными решетками. Солдат уводит нас в самый конец фойе, и мы видим, что наши сомнения напрасны. Выход действительно существует. Один из танков, прежде чем его подбили, успел выломать межоконный простенок и теперь дымится неподалеку от оставленной им бреши. Перебравшись вслед за Мишей через обломки, мы оказываемся в загроможденном разбитой техникой сквере, но теперь расстояние до нужного нам входа в метрополитен удвоилось.