Тут и захихикала над ним близкая кикимора; лесовик в ладони захлопал, засвистал; ухнул над головою филин, отчего Спиридон маленько сам в пугача не оборотился: выше куста взлетел и вдруг... различил на нем знакомую косынку".

Что-то екнуло у него в животе, вспенилось и взвеселилось, наполнило Кострому уверенностью, что этой самой косынкою и привяжет он до себя увертливое сердце Заряны. Однако ж улику он с собой не забрал, чтобы, при случае, не сказали - спер, мол, да в кармане носил. А, веселясь, спрятал ее под тем же кустиком и, окрыленный надеждою, почти смело побежал домой.

Уж какая дурная отыскалась на небе звезда, что и сквозь осеннюю непогодь высветила перед целовальником обратную дорогу? И хотя она не отказала себе в удовольствии поводить Спиридона по ночной тайге, однако же, упадая в утреннюю зарю, сунула-таки его долгим носом именно в ту тропу, которая выходила на деревню.

Выбрался Кострома из утреннего леса, с гордостью глянул на свой высокий дом, обогнул поскотину и на спесивых ногах направился вдоль улицы.

Он еще издали узрел, что у Улыбина двора ликует праздник. Бабка Хранцузска, слетавшая за чем-то домой, проносясь мимо Спиридона, шумнула ему, что Парфен с мужиками наткнулся на Заряну у Гуслаевской ляги. Молодайка, видать, уже успела обсказать селянам, кто вымучил ее следить за мужем. Оттого-то в народе при появлении Костромы и затихла всякая радость.

Люди ждали, когда целовальник пройдет стороной, чтобы не грешить с ним в такой момент, но тот попер прямиком на толпу. Остановившись против Заряны, спросил усмешливо:

– А скажи-ка, душа-красавица, пошто гологоловой стоишь? Куда это запропастилась твоя линялая косыночка? Не оставила ли ты ее на Шептуновской елани?

Будь Заряна побойчей, она бы, может, придумала чего-нибудь хитрого. Но совестливая, она только скраснела вся, а бабы зароптали, было, на Кострому. Однако тот прикрикнул:

– Чего расшипелись?! Не мертвого достаю, не живого закапываю - Да вы у нее самой спросите, как они с Парфеном этой ночью на Шептунах чертей ублажали...

– Не было его со мной, - вскрикнула Заряна да и поняла, что поймалась на слове.

Побледнела, попятилась, домой кинулась. Улыба же вперед выступил:

– Спиридон Лукьяныч, - взмолился он, - подумай, то ли ты говоришь? Ежели Заряна отыскалась на Гуслае, могла ли она быть на Шептунах? Положим, добралась она позавчера до елани. Но ведь от елани до ляги тридцать верст! И все мочажинами да кочкарником. Мужику доброму трое суток не хватит пробиться, чего же ты с молодой хочешь взять?

– Не с нее, с тебя я хочу взять.

– Да не мог же я там быть. Не мог.

– Мог!
– так и выстрельнул Кострома.
– Кто как не ты вечор на елани распевал - "велико Байкал-море восточное"?

– Убей бог, не он, - заверил из толпы Яснотка.
– Мы ж его еще днем на Воложках встренули и не расходились боле.

– Ясно, ясно, - остановил его Спиридон.
– Не я ли уверял, что Парфен с чертями связан. Вот они нам всем глаза и отвели. Так мало того, что сам он продался, еще и жену заложил. Сбегай на елань, убедись: косынка ее под кустиком лежит...

– Ну хорошо... пущай ты прав, - устало согласился Парфен.
– Связался я с чертями. С той поры скоро год минует. Скажите, люди добрые: кому от меня горечь перепала? либо утрата случилась? Разве что Кострома бочки растерял...

– Сам виноват, - определила бабка Хранцузска.
– Помене куражился б над людями...

– Покою хватает, - поддержала Улыбу Акулина Закудыка.
– А ежели Пелагея Смешная да Астах Вылитый, земля им пухом, за этот год ушли, так уж оне сами давно кланялись богу - просились на покой. Чо им по два века из-за Костромы жить?

– Ну, а когда Федот Нахрап показал нам всем длиннющий язык, так ить вольному воля...

– Накопил дерьма-то... Вот ему нечистый и пособил вазочку затянуть - чтоб не расползалось...

– Ладно, - остановил Спиридон заступниц.
– Энто его дело... И ты как хошь собой распоряжайся, - обратился он к Парфену.
– Но Заряна... Вольно ли тебе губить ее душу? Заверяешь: не могло быть ее на Шептунах. А как же косынка? Она там, под кустиком, свидетелей ждет.

– Не знаю, как могла она на елане оказаться.

– Не знашь?! Тогда веди нас в дом. Веди, веди! Сщас мы от твоей красавицы все узнаем.

И опять Парфенова хата набилась народом.

То, что было с Заряною до встречи с лунатиком, пересказывать не стоит. Зайдем с того момента, когда она, вполне оправившись от испуга, докладывала:

– Жую я эту траву и вроде легче делаюсь. Огляжусь - нет, все на месте, а прислушаюсь к себе, похоже, распадаюсь на пушинки и только сознание во мне прежнее. И вот уж я лечу, плыву ли куда этим сознанием. Котофей мой Иваныч впереди маячит - манит за собой. И оказались мы в каком-то длинном, слепом подземелье. По сторонам - свечи. Горят, а темно. Кто-то черный ходит туда-сюда, - гасит их да зажигает. А мне думается: что это? И отвечается безо всякого голосу: жизни человеческие: какая свеча крепше - хозяин ее здоровей, тонкая - хлюпок, коптит свеча - зряшно живет человек; с новым огоньком новая жизнь зарождается; не стало человека - свеча погасла...