— Как быть с красноярским алюминием? — спросил он, завершив сделку по трем пакетам акций. — Конъюнктура после альянса Боинг-Дуглас отличная, а у вас полный спад.

— Война, Алик, вторичный передел собственности. Бывший первый ушел, но зонтик остался. Крутые авторитеты замешаны. Полный беспредел. Раньше чиновник только считал госсобственность своей, а нынче она в полном его распоряжении. Жрут все на корню.

— Мы не сеем, не пашем, не строим — мы гордимся общественным строем?

— Гордиться стало вроде как нечем, зато молиться им самое время. Столоначальников в России больше, чем было на весь Союз. Я бы перефразировал так: не горбатимся мы, не мозгуем — запрещаем, даруем, воруем.

— Ригинально, — одобрил Алик. Он жил в Америке уже тринадцатый год, а манера коверкать язык осталась прежней. Впрочем, не только манера. Лещук по-прежнему с волнением следил за всем, что происходит в стране, болезненно переживая перипетии выборов и раздоры в стане демократов.

В молодости он был ярым антисоветчиком, что проявлялось, правда, лишь в болтовне. Достаточно безобидной, ибо разговоры ограничивались анекдотами и пересказом новостей зарубежных радиоголосов, но чреватой неприятностями. Инфантильный, прекраснодушный, порывистый, Алик не особенно затруднял себя в выборе собеседников. Постоянно готовый ввязаться в полемику с кем угодно, он так и пёр на рожон. Понятно, что подобные эскапады не могли пройти бесследно. Как и всюду, в журнале «Современный Восток», где Лещук подвизался в должности литсотрудника, имелся свой информатор. Не слишком усердный и рьяный, по всей видимости, потому что до поры до времени зубоскальство сходило с рук. Но однажды Алика пригласили в кабинет директора института. Вместо вальяжного академика, числившегося заодно и главным редактором, его встретил вежливый молодой человек, отрекомендовавшийся сотрудником Комитета, какого именно — не стоило уточнять. Зрак государства просветил бедного Алика насквозь и определил ему точную цену.

Профилактическая беседа, как это называлось, свелась к терпеливому увещеванию и вполне объективному анализу возможных последствий. Лещук понял, что не тянет на громкое выдворение из страны и едва ли будет обменен на крупного деятеля международного рабочего движения.

Трепать языком он не прекратил, но накал поубавил, все чаще прибегая к многозначительной мимике и туманным намекам. Словом, всячески давал понять, что общаться с ним небезопасно. При всем при том, у него достало нахальства оформиться в туристическую поездку. Огорчительный результат, вполне, однако, предвидимый, больно ударил по самолюбию. Лещук ожесточился. Пресловутый «железный занавес» всей своей непомерной тяжестью давил на психику «железно невыездного» Александра Григорьевича.

Ищите и обрящете. Он дознался, что Владивостокское пароходство организует крайне оригинальный круиз по странам тихоокеанского бассейна, но без захода в порты! До такого не мог бы додуматься даже Джордж Оруэлл. А идея замечательная, «ригинальная». Раз без захода, значит не нужен загранпаспорт, а следовательно, оформление с характеристикой — рекомендацией, комиссией ветеранов-партийцев и визой инстанций. Только денежки!

Алик купил путевку и в назначенный час отчалил из Владивостока на белом пароходе. Однажды ночью, находясь в Южно-Китайском море, в виду острова Палаван, он прыгнул за борт и поплыл навстречу маняще переливающимся огням.

Самоотверженный поступок «стойкого борца с режимом и известного диссидента», каким предстал Лещук в местных газетах, обеспечил ему благосклонный прием в американском консульстве, вид на жительство и финансовую поддержку. Его пригласили на «Свободу», где он несколько раз выступил в прямом эфире и в записи, но особого успеха не снискал. По-настоящему удалось развернуться только в русской газетенке «Финансовый вестник». В активе Лещука было добротное экономическое образование, какой-никакой, а все же опыт журналиста-международника и хороший английский.

Там же, в редакции на Брайтон-Бич, и состоялось его знакомство с Андреем. Подающий надежды молодой программист только начал разворачивать свое дело в Штатах и нуждался в рекламе. Они быстро сошлись и стали партнерами. Через два года Алик уже смог открыть свою брокерскую контору.

Обоим доставляло чистую радость свободно трепаться о чем угодно. Имен инстинктивно избегали, хотя разговор и кодировался.

— Заделай контору на Ямайке или Каймановых островах, — инструктировал Ларионов. — Срочно. Я такой ступенчатый джосер разработал, что закачаешься!

— Через паутину? Не мы первые. Уже додумались.

— Будем первыми. Это бомба!

— В чем хоть новшество?

— Подробности при встрече.

— Когда прилетишь?

— Не знаю пока. Скоро.

Андрей и вообразить не мог, что этот его «джосер» поставит в тупик одну из лучших криптографических служб мира. Не помогут оксфордские словари биржевого и блатного слэнга, а заглянуть в обычный не догадаются. Самые опытные дешифровщики будут биться над раскодированным текстом, но так и не дотяпаюг до фараона, захороненного в ступенчатой — даже это не подскажет! — пирамиде.

— Ты чего замолчал?

— Думаю, — Андрей обратил внимание на муаровую рябь, набегавшую на экран по диагонали. — Позже перезвоню.

Подключив детектор, он разложил волновой пакет на монохроматические составляющие. Так и есть: миллиметровое излучение.

«Засек все же, козел! Ну, ничего: я тебе такого вируса подпущу, что век не отмоешься, и побегать заставлю…»

Прежде чем вновь связаться с Аликом, скоммутировал свой мобильный телефон на номер Эдика Двали. Услышав легкое треньканье, Эдик передвинул рычажок на «ON».