— Добро пожаловать, брат, рад приветствовать тебя в нашей обители, — сердечно промолвил Кадфаэль, — надеюсь, ты останешься на праздник нашей святой? Скажи, а место для ночлега тебе уже подыскали? У нас специально оставлено несколько свободных топчанов на случай приезда братьев из других обителей — таких, как ты.

— Наш аббат послал меня из Ридинга с поручением в дочернюю обитель в Леоминстере, — сказал брат Адам, пробуя пальцем ноги щедро удобренную почву возделанной грядки и приподняв бровь в знак признания отменного качества работы. — А я попросил у него дозволения заглянуть в ваше аббатство и побывать на празднике перенесения мощей Святой Уинифред и получил его. Не часто выпадает случай побывать так далеко на севере, и было бы жаль упустить такую возможность.

— Так тебе уже нашли подходящее место?

И впрямь: нельзя же такого гостя — брата Бенедиктинского ордена, садовника и травника — поместить в странноприимном доме с мирянами. Кадфаэлю польстил восторженный блеск в глазах брата Адама — потому-то он и стремился сойтись с ним поближе.

— Не беспокойся, брат, меня встретили очень радушно и устроили рядом с послушниками.

— Коли так, будем соседями, — обрадовался Кадфаэль, — а сейчас давай-ка пройдемся, я покажу тебе все, что стоит посмотреть. Главные-то наши сады раскинулись вдоль берега реки — это на дальнем конце предместья, ну а этот я насадил сам, собственными руками. И если у меня найдется что-нибудь интересное для тебя, я с радостью дам тебе семена или рассаду.

Оба монаха зашагали по тропинке между грядками, ведя обстоятельную и чрезвычайно приятную для обоих беседу. Им было что рассказать друг другу о садах и огородах своих обителей. Брат Адам из Ридинга имел острый и наметанный глаз, и не приходилось сомневаться в том, что домой он отправится, нагруженный трофеями. Он восхищался аккуратностью и образцовым порядком, царившими в сарайчике Кадфаэля, гирляндами шуршащих сушившихся трав, свисавших с потолочных балок и навесов кровли, и выстроившимися дружными рядами кувшинами, флягами и бутылями. К тому же Адам, в свою очередь, дал Кадфаэлю ряд полезных советов. Травники настолько увлеклись разговором, что день пролетел незаметно. Когда перед самой вечерней ни наконец вернулись на монастырский двор, там уже царило предпраздничное оживление.

К конюшням под уздцы вели лошадей, в странноприимный дом вносили тюки и седельные сумы. Пожилой солидный господин, приехавший верхом, направлялся к церкви, дабы сразу, не откладывая, преклонить колени перед алтарем. Следом за ним семенил слуга. Юные послушники брата Павла гурьбой столпились у ворот и во все глаза таращились на прибывающих. Правда, проходивший мимо брат Жером, как всегда, с важным видом спешивший куда-то по поручению приора, шуганул мальчишек, но едва он пропал из виду, они тотчас снова сбились в стайку. На улице собралась кучка любопытных жителей предместья — им тоже хотелось поглазеть на гостей. Под ногами у них с возбужденным лаем бегали собаки.

— Завтра, — заметил Кадфаэль, глядя на эту картину, — народу будет куда как больше. Это еще только начало. Если и дальше продержится такая прекрасная погода, праздник нашей святой удастся на славу.

«И она поймет, что все это устроено в ее честь, — подумал монах, — хоть и находится далеко отсюда. И кто знает, может, заглянет к нам по доброте души. Расстояние для святой не помеха — она в мгновенье ока перенесется куда ей угодно».

Весь следующий день напролет странноприимный дом гудел, как улей, пополняясь все новыми гостями. Паломники прибывали с утра до вечера, кто поодиночке, кто в компании, ибо многие, повстречавшись по дороге, познакомились и приятно скоротали неблизкий путь вместе. Одни приходили пешком, другие приезжали на низкорослых лошадках. Одни были здоровы и веселы и явились на праздник из простого любопытства, многие собрались из окрестных селений, но немало было и прибывших издалека, причем иные из них приковыляли на костылях. Слепых приводили их зрячие друзья и родные. Недужных было, пожалуй, больше всего: страдавшие хромотой, ломотой в суставах, слабостью в ногах, покрытые гнойниками и язвами — все они чаяли получить облегчение своих страданий.

День брата Кадфаэля, поделенный между церковью и садом, протекал в обычных, повседневных трудах, при этом он находил время присматриваться к деловитой суете большого монастырского двора. Монах не обошел вниманием ни одного их прибывших, правда, пока никто из них не выделялся из общей массы. Впрочем, те из них, кто нуждается в его услугах, так или иначе найдут к нему дорогу, и он, само собой, постарается сделать для них все, что в его силах.

Но одну женщину монах все же приметил. Шурша юбками, она шла от ворот к странноприимному дому, неся на руке корзину со свежевыпеченным хлебом и маленькими лепешками. Дело было вскоре после заутрени, и женщина скорее всего возвращалась из предместья, с рынка. «Знать, рачительная хозяйка, — подумал монах, — коли не поленилась подняться ни свет ни заря да сбегать на рынок. Такая знает, что ей нужно, и не станет полагаться на аббатских хлебопеков».

Плотной, цветущей, уверенной в себе женщине можно было дать на вид лет пятьдесят. Одета она была в неброское и скромное, но шитое из добротной материи платье. Из-под шали, покрывавшей голову, виднелся туго повязанный белый плат. Ростом она, может, и не вышла, зато держалась прямо и оттого казалась выше. Круглое плотное лицо украшали большие живые глаза, а выступающий подбородок указывал на решительный и твердый характер.

Незнакомка быстро исчезла в дверях странноприимного дома, да и видел Кадфаэль ее лишь мельком, однако она произвела на него приятное впечатление, и, когда, выйдя из церкви, монах снова заметил эту женщину, он сразу ее узнал. На сей раз она — и не без основания — напомнила ему наседку с растопыренными крыльями, подгоняющую своих цыплят. Двое птенцов, и впрямь поспешавших перед нею, были наполовину скрыты ее пышными юбками в многочисленных складках. Выглядела она основательно и вальяжно, чувствовалось, что эта женщина полна кипучей энергии и, при всем своем добродушии, не прочь покомандовать. Она по-матерински обхаживала своих юных подопечных, и видно было, что за ее широкими юбками они как за каменной стеной. Кадфаэль невольно проникся симпатией к этой женщине, исполненной доброты и жизненных сил.

После полудня монах работал в своем маленьком королевстве. Он собирал целебные снадобья, которые собирался отнести в приют Святого Жиля, чтобы в эти праздничные дни тамошние призреваемые ни в чем не испытывали нужды. В это время он и думать не думал ни об этой женщине, ни о других обитателях странноприимного дома, ведь покуда никто из них не обратился к нему за помощью. Кадфаэль укладывал в аленькую коробочку пилюли от кашля, мази от зуда и сухости в горле, когда на пороге сарайчика появилась внушительная фигура и послышался грудной женский голос: