Они еще не встали с колен по завершении молитвы, когда неожиданно ощутили порыв ветра, донесшийся до алтаря через хор от южного входа в церковь, хотя никто не слышал ни звука снимаемой щеколды, ни скрипа отворяемой двери. Этот порыв почувствовал каждый, ибо дух пророчества так и витал в недвижном воздухе, каждый открыл глаза и поднял голову в поисках источника внезапного дуновения, пришедшего из внешнего мира. Брат Рун, самый преданный почитатель святой Уинифред, немедленно поднял взор на ее алтарь, ибо в любую минуту он готов был ревностно служить ей. В тишине ясно и звонко прозвучал его высокий голос:

— Святой отец, посмотрите на алтарь! Страницы евангелия переворачиваются!

Дело в том, что приор Роберт, сходя с алтаря и все еще пребывая несколько не в себе, окруженный как будто клубящимся облаком славы, оставил евангелие открытым на том месте, где была начертана его победа. То было евангелие от Иоанна, почти в самом конце книги. Все взоры устремились теперь на алтарь, страницы книги и впрямь переворачивались, от конца к началу, то одна за одной, неторопливо, то сразу несколько страниц, — казалось, их листает чья-то невидимая рука. Одно евангелие сменялось другим: от Иоанна, от Луки, от Марка и дальше… Все присутствующие словно завороженные смотрели на происходящее, не задумываясь о том, каким образом порыв ветра от южного входа встревожил неподвижный воздух под сводами церкви и теперь вот одну за другой неторопливо листает страницы. Они поднимались, застывали на мгновение, после чего ложились в толстую стопку, ибо книга была уже долистана почти до самого начала.

Должно быть, это уже евангелие от Матфея. Движение страниц замедлилось: они поднимались, застывали на месте и тихо опускались направо. Наконец, приподнялась еще одна страница, но так и не перевернулась, — и все. Дуновение, листавшее книгу, иссякло.

Некоторое время никто не смел пошевелиться. Затем аббат Радульфус встал с колен и подошел к алтарю. У него не было сомнений в том, что весть, принесенная случайным порывом ветра, имеет некое сверхъестественное значение. Не прикасаясь к книге, аббат опустил глаза на раскрытые страницы.

— Пусть кто-нибудь подойдет, — сказал он. — Я хочу, чтобы были свидетели помимо меня.

Мгновение спустя приор Роберт был уже на ногах, ему не нужно было подниматься на ступеньки, чтобы видеть текст. Кадфаэль подошел к аббату с другого бока. Герлуин не двинулся с места, слишком удрученный своим поражением и не интересующийся дальнейшими чудесами. Зато граф Роберт с любопытством подошел поближе, стараясь заглянуть в раскрытую книгу. Левая страница была чуть приподнята, но так и не перевернулась, ибо дуновение иссякло. Правая же страница улеглась ровно, а ближе к корешку книги на ней лежали несколько белых лепестков и жесткий бутон цветка терновника, белый цветок в нем еще только проклюнулся.

— Я ничего не трогал, — сказал аббат. — Ибо ни я, да и никто другой из нас, сейчас не задавал вопроса. Знамение я расцениваю как милость. А в этом бутоне я усматриваю указующий перст, открывающий нам истину. Он указывает на стих двадцать первый, который гласит: «Предаст же брат брата на смерть».

Наступила благоговейная тишина. Приор Роберт протянул руку и осторожно потрогал пальцем белые лепестки и лежавший у корешка полураскрывшийся бутон цветка терновника.

— Отец аббат, дело в том, что вас не было тогда с нами в Гвитерине, в противном случае вы, несомненно, узнали бы это чудо. Когда благословенная святая соизволила явить себя нам в тамошней церкви, как раньше бывало в видениях, она появилась, усыпанная майскими цветами. Боярышнику сейчас цвести еще рано, но вместо него святая Уинифред шлет нам цветы терновника, вновь свидетельствуя о своей чистоте. Это прямой знак от святой Уинифред! Сим она лишний раз указывает нам, на что должно быть направлено наше служение.

Ропот и гомон прокатились среди наблюдавших монахов, братья осторожно приблизились к чуду. Кто-то даже как будто тихо зарыдал, но тут же подавил порыв чувств.

— Все это требует истолкования, — мрачно промолвил аббат Радульфус. — Как нам следует понимать эти слова?

— Тут сказано о смерти, — разумно заметил граф. — А у вас произошло убийство. Насколько я понимаю, в нем обвиняют молодого монаха, состоящего в вашем ордене. Преступление бросает тень на всех. А тут сказано о брате, который выступил орудием смерти, и в этом смысле пока что все сходится. Однако сказано и о брате как о жертве. А убитый не был братом. Как же нам это понимать?

— Если святая указывает нам путь во тьме, — твердо заметил аббат, — нам не остается ничего другого, как последовать за ней. Она говорит «брат», и если верить ее словам, значит, брат замыслил убить именно брата. Значение этого слова в наших стенах известно святой Уинифред не хуже, чем нам. Если кто-либо из вас имеет суждение по этому весьма важному делу, прошу говорить.

Наступило тягостное молчание, один брат с удивлением поглядывал на другого, искал чей-либо взгляд или прятал глаза. Наконец Кадфаэль сказал:

— Святой отец, у меня есть кое-какие соображения, которые появились лишь сегодня утром, но сейчас я считаю необходимым поделиться ими. В тот вечер, когда произошло убийство, было темно, тем более что стояла плохая погода, тучи висели низко, моросил дождь. Тело Альдхельма нашли на узкой тропе в густом лесу, так что свет мог проникать на тропу лишь сверху. Но его вполне хватало, чтобы сидевший в засаде человек, глаза которого привыкли к темноте, мог различить идущего человека, его фигуру. Глядя на Альдхельма и судя по его быстрому шагу, он увидел бы молодого человека, закутанного в темный плащ, с капюшоном на голове, защищавшим его от дождя. Вот я и думаю, отец, как ему было отличить Альдхельма от монаха-бенедиктинца, облаченного в темную рясу и с капюшоном на голове?