Я опять уселся за стол, углубился в записи, потом попытался выстроить все по порядку: часть «До того» или по крайней мере то, что я сейчас об этом знал; часть «После того» — то, что я пережил и помнил; а посередине баньяновое дерево. Больше часа просидел я за столом, время от времени делая новые заметки, но в основном пытаясь связать ускользающие нити дела, сложить из кусочков цельную картину. Пепельница была полна окурков, а я подустал, когда я наконец поднялся и потянулся всем телом. Я чувствовал себя очень хорошо.

Потому что, как я считал, я нашел ответы на все вопросы. Во всяком случае, на многие. И я знал, что нужно делать, чтобы получить ответы на остальные вопросы. Это будет непростым делом. И это будет опасным, может быть" даже смертельным. Но, во всяком случае; это будет интересно.

Я приободрился и повеселел. «Черт побери, — подумал я, — может быть, я буду убит, но попытаться стоит».

В конце концов, никто не может жить вечно.

Я возвратился в «Спартан-отель» и поднимался по лестнице к своей квартире, когда высокий плотный парень, спускавшийся вниз, хлопнул меня по плечу.

— Алоха [17] , Шелл! — весело воскликнул он. — Рад, что ты вернулся. А где мои юбочки для хулы? Я заморгал:

— Ваши... что?

— Только не говори мне, что ты забыл об этом. Медленно я сказал:

— Мой друг, я забыл гораздо больше, чем об этом. С минуту мы разговаривали, стоя на ступеньках, а потом поднялись к его квартире — недалеко от моей двери — и продолжили беседу. Я узнал, что он — доктор Пол Энсон — мой близкий друг. Я рассказал ему о том, что со мной произошло за последние три дня, а когда закончил — минуты две царило молчание. Наконец я заметил:

— Так или иначе, Пол, когда я свалился с этого проклятого дерева, на мне была юбочка для хулы. Так что я, очевидно, купил их для тебя, а вот где и когда — не помню.

Он смотрел на меня, покуривая сигарету и выпуская дым через ноздри.

— А что, все, что до этого, — не помнишь?

— Словно стерто из моей памяти. Ты же доктор, Пол, так давай...

Он погасил сигарету:

— Ну, я не психиатр, но практика моя — это наполовину пилюли, наполовину психиатрия. И ты же знаешь, что я давно интересуюсь проблемами деятельности мозга. — Он улыбнулся. — То есть знал.

— Ну и что? Почему я попал в это дурацкое положение? И почему я практически ничего не помню о себе, но помню все остальное? И куда я теперь сам отношусь, к недоумкам?

— Вовсе нет. — Он скрестил длинные ноги, обхватив ладонями колено. — Меня уже ничем не удивишь, когда речь идет о деятельности мозга. Несмотря на множество исследований в этой области, мы и теперь знаем лишь частицу того, что следовало бы знать. Мозг — это практически неисследованная область, карта из одних «белых пятен». Суди сам: в мозгу среднего индивида более десяти миллиардов клеток. Это почти в четыре раза больше, чем число живущих на земле людей. Каким-то образом — мы не знаем, каким именно, — эти клетки и группы клеток накапливают информацию, сопоставляют ее, принимают и передают сигналы, которые позволяют нам видеть, чувствовать, действовать, говорить — и помнить.

— Ты не смягчай правду, Пол.

Он улыбнулся:

— Не впадай в панику. Конечно, амнезия может быть следствием повреждения мозга. Но она также может быть следствием шока, лихорадки, стресса, наркотиков, внутричерепного давления — массы других причин.

— А эти причины, они... Память может восстановиться? — Я закурил сигарету (ох, как она мне была нужна). — Мозги мои, может быть, и не Бог весть что, но других у меня нет.

— Точно, Шелл, нет. Но ты не знаешь, видимо, что ты можешь потерять довольно значительную часть мозга и даже не заметить этого.

— Не очень ты высокого мнения о моих мозгах.

— Да речь не о твоих мозгах. — Он хмыкнул. — Речь идет о чьих угодно мозгах. Известно много случаев, когда лобные и височные доли в значительной части были хирургически удалены без видимых нарушений в функционировании пациента.

Некоторое время я молча смотрел на него.

— Если не считать того, что я понятия не имею, о чем ты сейчас говорил, то остается предположить, что ты хочешь меня подбодрить.

— Я говорил правду. Заметь, я сказал «без видимых нарушений», но могут быть нарушения и воздействия, которых мы не можем определить. А раз так, то это и есть часть «неведомого», того, о чем мы не знаем. — Он помолчал. — Ты обычно пишешь правой рукой, значит, ты — правша и твое сознание контролируется противоположным, то есть левым полушарием, управляется им.

— Значит, я здорово долбанулся левым полушарием.

— Возможно, так и было. Но я хочу сказать о том, что значительная часть клеток любого мозга, в том числе и твоего, не используется. Если происходят какие-либо нарушения в деятельности каких-то групп клеток, их работу берут на себя «запасные», осваивают ее и выполняют не хуже основных.

Я раздумывал над его словами:

— Прекрасно, конечно. Значит, если клеткам, которые позволяют мне шевелить ушами, — капут, я могу научить другие клетки, которые позволят мне все-таки ушами шевелить. Но память — я не могу прожить заново два или три десятка лет. Кстати, сколько мне лет?