— Паша!

— А то ведь на снимках отпечатки Бевзлина-шмевзлина...

— Паша! — с каждым возгласом в голосе Худолея было все больше гнева и оскорбленности, но это был восторженный гнев и счастливая оскорбленность.

— Все, иди, — Пафнутьев махнул рукой, и воодушевленного Худолея мгновенно вынесло из кабинета волной, порожденной слабым движением пафнутьевской руки.

Рабочий день закончился, кабинеты и коридоры прокуратуры опустели, и лишь уборщица, громыхая ведрами и шваброй, медленно передвигалась по этажам, очищая пол от окурков, скомканных бумажек, конфетных оберток и прочих отходов, которые оставляли здесь жалобщики, истцы и ответчики. Пафнутьев и Андрей сидели в кабинете, не зажигая света и заперев дверь на ключ — с некоторых пор выяснилось, что это просто необходимо. Время от времени долго и назойливо звонил телефон, но Пафнутьев не поднимал трубку. Нет, дескать меня, не ищите, не найдете.

Андрей расположился в жестковатом кресле возле простенка, Пафнутьев остался на своем месте, он уютнее и увереннее чувствовал себя именно за столом, где под рукой были ящики с документами, телефон, бумага, ручка. Оба поделились испытаниями, вьшавшими на их долю за последние несколько дней, и теперь молча осмысливали происшедшее.

В кабинете давно уже наступили сумерки, и лишь по вспышкам света, пробегавшим по шторам, можно было догадаться, что машины на улице уже включили фары. Пафнутьев надсадно вздыхал, громоздко и неуклюже ворочался в кресле и снова затихал, найдя позу, в которой он мог просидеть еще какое-то время.

— Ну что, Андрюша... Как дальше жить будем? — спросил он негромко — полумрак в комнате вынуждал говорить тише, да и не было надобности повышать голос, замершее здание прокуратуры позволяло разговаривать даже шепотом.

— Как жили, так и дальше будем жить.

— Поприжало нас маленько... Тебе не кажется? И пожаловаться некому...

Засмеют. Нет, скажут, такой опасности, черти нам мерещатся, креститесь чаще, скажут нам... Но мы-то с тобой знаем, что все всерьез.

— Знаем, — кивнул Андрей.

— Да, Бевзлин звонил... Один из его телохранителей, который тебя обижал...

Помер.

— Знаю. Он и должен был помереть.

— Почему?

— Я немножко ответил ему..! После таких приемов не живут.

— А ты не погорячился?

— Или он меня, или я его. Мне повезло больше, ему тоже повезло, но меньше.

— А знаешь, Андрей, какой наиболее вероятный исход из всего, что случилось за это время? Меня выгонят.

— За что?

— За что угодно. Например, за то, что у меня в носу две дырки, а не три.

За то, что пупок в нижней части живота, а не в верхней. Бевзлин подарил по хорошей машине нашему губернатору и всем его заместителям. И они не смогут отказать ему в маленькой просьбе. Его фирма потеряла трех человек — налицо разгул преступности. А кто, кого, за что... Все это не так уж важно.

— Значит, надо опередить Бевзлина.

— В чем?

— Как всегда, Павел Николаевич, как всегда... В нанесении удара. Пока мы будем опережать, остается шанс выжить. Надо лишить его возможности высказать губернатору свою просьбу. Пусть он не успеет ни о чем попросить.

— Как?

Андрей молча передернул плечами. Ответ напрашивался сам собой, а произносить очевидные слова он не любил. Да и Пафнутъев прекрасно знал ответ на собственный вопрос. В кабинете наступило долгое молчание, но не сонное, нет, это было сосредоточенное молчание. Пафнутьев даже ни разу не заворочался в своем жестком кресле, не поменял позы. Время от времени вспыхивал свет фар на занавесках, слышался визг трамвая на повороте, но приглушенно, терпимо. Потом появился несильный ритмичный шум в коридоре — приближалась уборщица, ее швабра натыкалась на ножки стульев, билась о плинтуса, о запертые двери кабинетов.

Дойдя до пафнутьевской двери, уборщица подергала ручку и двинулась дальше, она была даже рада пройти мимо запертого кабинета.

— Надо выманить его из берлоги, — негромко произнес Андрей, чтобы даже уборщица не догадалась, что в кабинете кто-то есть.

— Как? — повторил Пафнутьев.

— Большая рыба клюет на живца.

— Не понял? — Пафнутьев повернулся, пытаясь рассмотреть выражение лица Андрея, но тот сидел в тени и тусклый свет из окна не достигал его.

— Большая рыба клюет на живца, — повторил Андрей. На этот раз Пафнутьев не стал переспрашивать. Днем, когда прокуратура гудела от страстей, от горя и ненависти, когда он сам был взвинчен и раздражен, Пафнутьев заставил бы Андрея выразиться подробнее, но сейчас у него не возникло даже такого желания, и так все было ясно. — Как вы думаете, Павел Николаевич, — заговорил Андрей, осторожно подбирая слова, — как вы думаете, есть ли у Бевзлина сейчас человек, которого он ненавидит больше всех на белом свете?

— Есть, — сказал Пафнутьев, помолчав. — И я знаю этого человека. Ты его тоже знаешь. Он так его ненавидит, так ненавидит, что теряет самообладание при одном только упоминании о нем. Бевзлин покрывается красными пятнами и начинает биться в мелкой дрожи, едва лишь вспомнит этого человека, Андрюшенька.

— Ну вот, видите, как хорошо, — по голосу Пафнутьев понял, что Андрей улыбается.

— Что же тут хорошего?

— Из этого человека можно изготовить прекрасного живца.

— Это не просто, — заметил Пафнутьев.