— Его зовут Андрей? — Бевзлин посмотрел на Надю исподлобья, будто хотел в ее словах услышать нечто большее, о чем она сказать не хотела.

— Ты и раньше это знал, — Надя опустилась в кресло у журнального столика, вынула из сумочки пачку сигарет, закурила.

Бевзлин молча прошел за свой стол, отодвинул от себя телефон, попробовал вчитаться в какую-то бумагу, но отодвинул и ее. Нервно постучал пальцами по столу, не выдержав, подошел к Наде и сел рядом, в соседнее кресло.

— Куда он тебя повез? Ты выглядишь бледной...

— Мало бываю на свежем воздухе, — Надя услышала только последние слова Бевзлина.

— Я спросил, куда он тебя повез?

— Не надо об этом, Толик. Мой рассказ не доставит тебе много радости. Мне кажется, кое-что тебя даже огорчит. Хотя мы с тобой немного разошлись, ты ко мне охладел, и я к тебе тоже, хотя у тебя появилась девочка не в пример моложе и краше меня, и ты постоянно именно с ней находишься на связи, на горячей линии связи... Я не буду говорить тебе об этой ночи. Это тебя огорчит.

— Неужели он и здесь успел? — проговорил Бев-злин каким-то мертвым голосом.

— Успел, Толик, успел. И здесь тоже. Беспризорную девочку кто угодно может обидеть, беспризорная девочка к любому плечу прислонится... И ее трудно винить за это, Толик.

— Он знал о наших с тобой отношениях?

— Не знал, но теперь знает. Я сама рассказала ему об этом. Правда, не сказала, что все это в прошлом, я заверила его, что наши лучшие дни с тобой — это нынешние дни. Ты не обижаешься на меня за это?

— И что же он?

— Мне показалось, что после этого он воспылал ко мне какими-то чуть ли не исступленными чувствами.

— Когда ты ушла от него?

— Как только он меня отпустил, так я сразу и ушла. Было уже утро.

— Значит, ты говоришь, — медленно протянул Бевзлин, — что когда он узнал, что ты... что ты моя женщина... Это его не остановило?

— Остановило?! — расхохоталась Надя. — Ты спрашиваешь, не остановило ли? Да он после этих моих слов озверел от счастья!

— Да, ты выглядишь бледновато, — произнес Бевзлин, думая о чем-то своем.

— Ночной образ жизни, — усмехнулась Надя. — Мало бываю на солнце. Мало дышу свежим воздухом.

— И ты пришла, чтобы рассказать мне обо всем этом? О том, с кем и как ты проводишь ночи, кто звереет в твоих объятиях от счастья? Ты для этого пришла?

— Я не должна была тебе всего этого рассказывать? Ты же сам спрашивал!

— Да нет, все правильно... Все правильно, Надя... Извини, меня занесло.

Когда ты сказала о том, что он начал звереть... Я, кажется, тоже немного озверел.

— Может быть, ты ко мне еще что-то питаешь? И душа твоя трепещет при звуках моего голоса?

— Не надо, Надя, так шутить. Этим не шутят. Тем более со мной. Я тебе обещаю, Надя, что он в твоем обществе, вернее, в твоем присутствии еще не раз озвереет. И заверяю тебя — не от счастья.

— Увы, он счастия не ищет, — проговорила Надя нараспев.

— Что же он ищет?

— И не от счастия бежит.

— Ага... Понял. После такой ночи на стихи потянуло, да? — Бевзлин сощурился, кожа на его лице натянулась так, что даже зубы показались, но это была не улыбка, он ощерился, как это делают собаки перед отчаянным броском.

— Ладно, Толик, хватит глазками играть... Пора поговорить о деле,суховато произнесла Надя, как бы забыв обо всем, что было только что сказано.

— Я его найду, — прошептал Бевзлин. — Я его найду на противоположном конце земного шара!

— Не надо. Во-первых, потому что у шара нет конца, он круглый, шар-то, ты знал?

— И у твоего Андрея очень скоро не будет конца. Я заставлю его проглотить собственный член у тебя на глазах!

— А я-то при чем здесь?

— А ты здесь и ни при чем! Это представление будет для него.

— Ладно, Топик, хватит. Поговорим о деле. Тебе не придется огибать землю в поисках обидчика, он здесь, в городе, в пяти минутах ходьбы. Примерно в пяти минутах ходьбы. Через два дня у меня с ним встреча. Любовное свидание, если хочешь. Тебе это интересно?

— Надька! — Бевзлин вскочил, обежал вокруг журнального столика, присел на колени перед женщиной и смотрел на нее такими радостно-влюбленными глазами, будто она наконец-то согласилась подарить ему неземное наслаждение, в котором долго отказывала. — И ты мне его сдашь?