Гудящий ветер рвал волосы, обдавал холодом, толкал к поступкам отчаянным и безрассудным. Это чувствовали все, и недавний смертельный риск, которому все подверглись, придал им чувство правоты и жажду возмездия.

— Кто там говорил про гранатомет? — раздался в гудящем холодном воздухе голос Шаланды.

— Ну? — сказал оперативник.

— Давай его сюда, — Шаланда, не оглядываясь, протянул руку назад.

— Не шали, Шаланда! — предупреждающе произнес Пафнугьев, но без большой твердости в голосе, можно сказать, вообще без всякой твердости произнес он эти трезвые слова.

— А ты помолчи, Паша, — сказал Шаланда тоже без большого нажима, но была в его словах такая непоколебимая уверенность в правильности всего, что он делает, что никто не осмелился возразить. Да и люди-то в «джипе» подобрались такие, которые едва ли не каждый день рисковали жизнью, и вряд ли стоило их винить за молчаливую поддержку безрассудного решения Шаланды. — Помолчи, Паша, — почти шепотом повторил Шаланда, видимо, и самого себя уговаривая в том, что правильно поступает. — Давай пушку! — заорал он вдруг с такой яростью и так резко обернулся назад, что все, кажется, даже в темноте, увидели, каким бешеным блеском вспыхнули его глаза.

Когда оперативник протянул ему гранатомет, Шаланда с необыкновенной легкостью произвел над ним какие-то движения, что-то передернул, что-то нажал, что-то отпустил, и вот уже ствол с зарядом на конце торчал вперед, сквозь дыру, которую совсем недавно прикрывало ветровое стекло.

— Они по нам из автоматов, а мы им удовлетворение под нос?! — снова заорал Шаланда. — Да?! — и замолчал, приникнув к прицелу.

Никто не решался нарушить молчание. Все понимали — Шаланду достали, Шаланда принял самое важное решение в своей жизни, самое трудное, а если оно оказалось почти безрассудным, ну что ж, пусть будет безрассудным, и останавливать его не надо, не надо его останавливать. Потом, когда начнутся правовые разборки, вот тогда ему понадобится помощь, а сейчас самое большее, что могли сделать попутчики — не мешать.

— Ты, Паша, уже вошел в историю честным и порядочным! Ты, Паша, уже чист навсегда! — снова заорал Шаланда, сверкая большими своими, чуть навыкате глазами. — Не мешай другим!

— Да я вроде того, что ничего, — пожал плечами Пафнугьев. — Я вроде того, что молчу.

— Вот и молчи! — рявкнул Шаланда и снова припал к прицелу.

«Мерседес» шел метрах в пятидесяти, и Шаланда, на какой-то миг замерев, нажал курок.

Это был промах. Шаланду нельзя было винить — дорога делала небольшой поворот, и снаряд пронесся рядом с «мерседесом», ушел куда-то вниз, в чащу деревьев и там взорвался.

Похоже, Бевзлин не понял, что произошло, не мог он допустить, что за ним начнут охотиться с помощью гранатомета, иначе бы скорость «мерседеса» резко возросла, невзирая на состояние дороги. Но все осталось по-прежнему, и «мерседес» теперь шел уже метрах в сорока.

— Где вы там видели заряды? — обернулся Шаланда. — А ну, пошарьте! Да поживее!

Оперативник откинул кресло и, вынув один заряд, протянул его Шаланде. Тот в две-три секунды перезарядил орудие, и снова ствол гранатомета устремился в ночную темноту. На этот раз ему повезло — дорога шла прямая, без перепадов, «мерседес» начал даже увеличивать скорость, «джип» немного отстал, но это не имело слишком большого значения. Снаряд, выпущенный твердой шаландинской рукой, устремился вперед, вошел в заднее стекло «мерседеса» и взорвался, вскрыв машину, как консервную банку.

Андрей с трудом успел затормозить перед пылающими остатками «мерседеса».

Все вышли и молча приблизились, освещенные языками пламени. Два развороченных тела лежали тут же, вряд ли их кто-нибудь сможет опознать. Но самое удивительное, страшноватое впечатление ожидало подошедших, когда они приблизились к человеку в белом плаще.

Бевзлин был жив.

Он из последних сил попытался встать, оперся на руку, поднял окровавленное лицо, искаженное страшной предсмертной мукой... Похоже, он хотел что-то сказать, в его глазах была мольба понять...

Подошла Надя.

— Тебе плохо, Толик? — спросила она.

— Плохо, Надя... Я умираю.

— Надо же... А ты знаешь, Толик, что такое контрольный выстрел в голову?

Знаешь?

— Да... Знаю... — прохрипел Бевзлин, и в глазах его нельзя было ничего рассмотреть, различить, кроме маски страдания. У него был разворочен живот, и он второй рукой пытался придерживать окровавленные лохмотья белого плаща.

— Нет, Толик, ты не знаешь, что такое контрольный выстрел в голову... Ты вот только сейчас узнаешь, что такое контрольный выстрел в голову, — проговорила Надя негромко, но все ее услышали.

— Я умираю, Надя...

— Подожди, Толик, подожди немного, не умирай... Мне будет очень жаль, если ты умрешь, — Надя вынула из сумочки небольшой пистолет, поднесла его к голове Бевзлина, коснувшись коротким стволом его лба. — Ты помнишь нашу девочку, Толик, из которой собирался делать выжимки?

— Не надо... Я прошу...

— И я помню, Толик... Пока, дорогой! Не скучай...

И Надя нажала курок.

Голова Бевзлина дернулась, и он опрокинулся навзничь, разбросав руки, раскрыв сочащиеся раны на животе. За ее спиной было молчание.