– Здравствуй, Дима... Оказывается, это ты меня преследуешь, - она протянула руку, еще и еще раз жадно окидывая его взглядом и отмечая про себя сизые, нездоровые мешки под глазами.
– Вот никак не думала, что ты придешь на концерт Сани.

– Слишком много о нем говорили... любопытно, - ответил Горский. Прости, Тома, если я допустил бестактность. Мне просто хотелось увидеть тебя.

– Что ты, Дима!
– горячо возразила она.
– Я понимаю, сложно все в жизни, но ведь что делать... Так уж получилось.

– Я ни в чем тебя не виню, Тома.

– Ты все такой же... Ничего не умеешь скрыть, - с еле уловимой горечью вслух подумала Тамара Иннокентьевна.

Близко и как-то до неловкости доверительно поглядев ей в глаза, он не стал возражать, в свое время, когда она еще была тоненькой девушкой, он любил смотреть на нее, она была божественна красива, и у него даже в мыслях не могло возникнуть нечто плотское, грубое. Он хорошо знал, что это не было любовью и она являлась для него просто существом из иного, сказочного мира, и он ей посвятил свою самую любимую сюиту и скрипичный концерт. Он наслаждался, что он один знал об этом, и теперь, неожиданно вспомнив те давно минувшие времена, мысленно улыбнулся своей наивности. Тамара Иннокентьевна видела, как вздрогнули, напряглись его густые, торчавшие в разные стороны брови, она обрадовалась этой незабытой его особенности.

– Расскажи о себе, Дима, что нового у тебя, - попросила она, беря его под руку и отводя подальше в сторону, в густую тень, ей показалось, что где-то неподалеку мелькнуло широкое лицо Солоницына.

– Во сне сегодня тебя видел, - растерянно улыбнулся Горский, не замечая ее маленькой хитрости.
– Неожиданно... давно ведь и не встречались, и не думал. Ты изумительно пела... Какая-то белая-белая гора, солнце, ветерок, а я боюсь шевельнуться. Как же ты пела, Тома! Не сон, а праздник. Я сегодня весь день под очарованием этого сна!

Спасибо, Тома... Я пришел тебя увидеть.

– Спасибо, - с трудом шевельнула она губами.
– Я понимаю, Дима... Но я знаю, ты не за этим пришел.

– Подожди, подожди, - поспешно сказал Горский, опять близко заглядывая ей в глаза, и опять она уловила запах чужой, посторонней жизни - горечь вина, табака.

Появилась какая-то обида, что эта настоящая, терпкая, в муках жизнь проносится мимо.

– Ох, Дима, Дима, - сказала Тамара Иннокентьевна все с той же горечью в душе, начинавшей перерастать в досаду.
– Вот от тебя не ждала жалости.

– Тома, Тома, что ты это папридумала?
– совсем смешался Горский, но глаза его выдали-вдруг заблестели, засияли.

– Вот, вот!
– торжествующе обрадовалась Тамара Иннокентьевна.
– Вот теперь ты настоящий, Дима! Хотел надуть, и кого? Меня! И не стыдно, до чего же люди переменились, даже самые лучшие. :

– Преувеличиваешь, как всегда, - со сложным чувством досады и восхищения попытался несколько притушить неожиданную остроту Горский, ему сейчас достаточно было видеть ее и быть рядом.
– А у меня сейчас доброе, доброе настроение, сам себе не верю. А что мы друг другу не все говорим, это же в порядке вещей, иначе невозможно было бы никакое общение. Ты же умная женщина.

– Умная еще не значит счастливая, - в Тамару Иннокентьевну словно вселился неведомый бес.
– Но ты ведь пришел посмотреть на меня и определить, что же произошло со мной. Откуда у вас у всех право судить? Кто вам его дал?

– Тома, Тома...

– Нет, выслушай!

– Да мне уже достаточно! Не мучай ты себя, ты же не виновата, так уж сложилась жизнь.

– Вот, вот! Не мучай! Не виновата! Вот теперь, Дима, ты прежний, тот, которого я раньше знала и который всегда был мне дорог.
– Тамара Иннокентьевна с холодным ужасом чувствовала, что ее словно подхватила и безостановочно несет черпая волна, она приказывала себе остановиться и не могла, и, когда увидела жестко напрягшиеся складки на лице Горского, резко и зло обозначившие сжатые, слегка кривящиеся губы, ей стало легче. Когда-нибудь это должно было произойти, такова плата и такова мера за прошлое.

– Знаешь, Тома, ты все равно останешься для меня прежней, - тихо сказал Горский.
– Так оно и будет, я ведь тебя когда опять увижу. А то и совсем не увижу. Вот если бог даст, я напишу твою душу, вероятно, это поможет мне... еще раз подняться. Слышишь, я заставлю звучать твою душу!

– Я же другая, Дима! Я совсем переменилась!
– забывшись, с ненавистью почти закричала Тамара Иннокентьевна.
– Я просто женщина, я жить хочу. Почему же вы все так безжалостны? Только потому, что был Глеб и была война? У многих все это тоже было. Все ведь живут...

– Прости, я не хотел сделать тебе больно, - Горский теперь смотрел на нее как бы- издалека и думал о чем-то своем.
– Ты же сама виновата, что ты на меня-то накинулась? Если я даже показался тебе призраком из прошлого... нет, виноват... такие, как я, остались где-то за роковой чертой, не смогли ее переступить. Что же на нас сердиться?

– Если бы вы только не винили в своих бедах других...

– Тебя? Саню?
– быстро спросил Горский.
– Ты это хочешь сказать?

– За что вы его так ненавидите?
– глухо пожаловалась Тамара Иннокентьевна.
– Господи, отчего люди так жестоки. Он ведь ни у кого не отнял, делает, что может и как может... Не смей на меня так смотреть, Дима!
– слегка повысила она голос, но Горский, начиная подпадать под ее настроение, отвернувшись, покусывая губы, молчал.