Шрифт:
Довольные арестанты, обнявшись, сидели в куче пыли. Из под обломков, матерясь, стали вылезать очень знакомые люди.
Василий Иванович пригляделся и заметил корреспондента Клашу, застрявшую между кроватью и шкафом. Подбежав к ней, он отбросил шкаф, и утащил Клашу и соответствующую кровать в неизвестном направлении.
Позже Клаша сообщила боевому начдиву, что монгольцы ее не обижали, делали ей хорошо и даже обещали устроить с ней большой Йыкыргын.
Собравшиеся бойцы чапаевской дивизии обнаружили, что их осталось всего семь человек: Петька, Василий Иванович, Анка, корреспондент Клаша, Фурманов, дед Митрич и боевой солдат Кузя.
Василий Иванович произнес пламенную речь, из которой следовало, что монгольцы и чукчи все поголовно козлы и уроды, что они недостойны звания советских пролетариев, и что Василий Иванович по воле судьбы уже успел состоять с ими всеми в интимных отношениях.
– - Да здравствует мировая революция ! закончил Василий Иванович речь, и, страстно обняв корреспондента Клашу, запустил руку ей под юбку. То же самое попытался сделать Петька с Анкой, но тут же схлопотал от нее крупного запоминающегося тумака.
После данного эпизода тема дискуссий перешла на баб, причем у каждого отдельного бойца на данную тему нашлись свои мысли и высказывания.
В конце концов постановили: бабы самые лучшие - задастые, грудастые и чтоб по многу раз. Данный факт был принят за всенародное решение и занесен в протокол.
Василий Иванович остался доволен всеобщим собранием.
Тем временем стало светать, и Василий Иванович, боясь, как бы монгольцы не согнали сюда всех своих буржуазных элементов, приказал собрать личное (и не только личное, а кто какое найдет) имущество, погузить таковое в телегу и быстренько делать ноги.
Все собрали, кто чего мог и уселись на телегу, слушая бурчание пустых животов.
– - Василий Иванович !
– жалобно протянул Петька.
– - Ну ?
– - Жрать охота !
– - Ну ?
– - Так давайте ж пожрем ?
– - Это ты, Петр, хорошо придумал, - сказал Василий Иванович, сажая Клашу рядом и степенно застегивая галифе.
– Вот только жрать-то у нас совсем нечего... Черт побери...
– - Товарищ Чапаев !
– раздался откуда-то из подворотни испуганный голос Фурманова.
– Погодите !
Василий Иванович дернул за вожжи, кобыла нехотя остановилась. Из подворотни выскочил Фурманов, за ним гналась монгольская женщина с очень русским коромыслом, которым она грела политрука по голове и бокам.
В руках у Фурманова были две курицы и крупная монгольская лепешка.
Василий Иванович дождался, когда Фурманов запрыгнет в телегу и взмахнул кнутом.
Лошадь медленно перешла на дикий галоп, и удивленная монголка остановилась и выронила коромысло.
Когда Василий Иванович сумел остановить кобылу, собравшуюся, по-видимому, разогнаться до сверхзвуковой скорости, хмурый монгольский город был далеко позади в облаках пыли.
– - Ну, товарищ политрук, объявляю вам свою и общественную благодарность, - сказал Василий Иванович важно, протягивая руку за куском лепешки. Хотя, конечно, красть недостойно для совейского коммуниста. А, Петька ?
– - А лепешки краденные жрать достойно ? угрюмо пробурчал обиженный политрук.
– - Чего ты ?
– - Ничего.
– - А ! Ну, конечно, это правильно, товарищ Фурманов, что вы заботитесь о своих товарищах, но вообще-то... Ну ладно.
– - Ничего, привыкнешь, - пробурчал Фурманов.
– Я еще и не так могу.
Глава пятая
За корреспондентом Клашей прислали автомобиль из Москвы. Василий Иванович долго не мог расстаться с ней, уговаривал ничего не рассказывать мужу, она соглашалась, он горестно вздыхал и начинал уговаривать снова.
Вместе с телегой в чапаевскую дивизию пришла посылка для политрука Фурманова. Дмитрий Андреич, распаковав присланный тюк, пришел в неописуемый восторг. В посылке были три свеженькие, пахнущие вонючей типографской краской экземпляра книги "Чапаев".
Один из них был подарен главному герою описываемых в фолианте событий, вследствие чего Василий Иванович понемногу стал забывать горесть разлуки с Клашей.
Несколько озадачило всю дивизию и особенно Петьку замечание редактора (страниц на сорок) в начале книги. Там на полном серьезе сообщалось, что Петька Исаев - ни кто иной, как "собирательный образ советского красноармейца". Петька был сильно обижен таким отношением, и пообещал встретить Фурманова в темном улгу и набить оному морду.
– - Эх, Петька, - слезливо сказал Чапаев, держа в одной руке уже весьма сильно испачканную книгу, а другой обнимая "собирательный образ".
– Не расстреляли мы с тобою вовремя этот гнусный элемент, вот он теперь и оскорбляет красных бойцов всякими гнусными емпитетами.