Колыхая пузырь и зевая клешнями,

Зеленый рак мерцал и троился.

Гусиную стаю тянуло к морю.

Вода, как железо, делалась рыжей.

В белый туман проступали зори

От изморози в пупырижках.

И грибные дубы, полусонные, желтые,

Щелкая в пупики рябой картофель,

С треском раскалывали жирные жолуди

На чашечку с хвостиком и на кофе.

И розовые, пеженькие, черненькие хрючики,

Заливаясь петухами и немазанной осью,

Суетливо чавкали, крутя закорючкой,

Капая слюни и кидаясь в россыпь.

А меж двух берез наливался запад

У бугра багров, у листвы золотистей

И листья слетали, слоистые листья,

По красной кожице трупный крапат.

Поцелуй в землю, мертвенно звонкий,

И вот зарываются в осыпь и осунь:

И на их гусиных лапах, морща перепонки,

Тихо отходила - осень.

А к ночи ведьмы, подъяв на леса дыбы,

С мокрых деревьев скубили перья,

И сыпали хохот и льдистый перец

В венецианские окна усадьбы.

Буря качала волнами ветра,

Снежной пеной шипела,

Петушьем запевала, стругала ветви

И перебирала Шопена.

Но Шопен не давался. Холодный рояль

Щерил зубы и выл под вьюгу,

И Тата гасила зазвучий края,

Бледная от испуга.

Каприччио Листа и танцы Брамса

Капризные пальцы брали,

И бельма дыханий потели по глянцу

Черных зеркал рояля.

Но труп композитора с вьюгою, оба,

В тон нот вылезали,

В колонны свечей над воющим гробом,

В склеп огромного зала.

И когда казалось, что мир вымер,

И детонации ныли одни

Сам убиенный Сугробов Владимир .

Являлся в такие дни.

Молча о плечи билась истерика,

Пальцы пушились тупей и нежней...

По ритуалу, выйдя из зеркала,

Он проплывал к жене.

И когда в его пальцах начала биться

В кипах летящих нот и книг,

Снизу по лестнице барский убийца

Дробил сапогами к ним.

Ось! И замок отскакивал, залаяв,

Путал портьерный шнур.

По-рысьи раскосый батырь Улялаев

На грудь забирал жену.

И, оставя мистический гул и холод,

Удобно качаясь в люльке рук,

Слушала сердца мужского стук,

Слышала лестницы старческий голос.

Сухие коробочки няниных комнат,

Такие, что спичка-и вспыхнут.

Обои в горошку. Диван огромный,

Турецкий такой да рыхлый.

Лоскутный коврик, шитый руками,

У баржи груженой кровати;

В божничке домашние тараканы,

Такие, что можно позвать их;

бутылка с вишней. Косящий запад.

Часы, говорящие: "Тата";

И в клетке яичные гусенята,

И нафталинный запах.

И Тате становилось так спокойно и просто,

И был бы уютен ее коробок,

Если б не эта харя в коросте,

Не то изрубленной, не то рябой.

Как это вышло? Когда... ну, вот это...

Как его? Ну, революция, да.

Так вот, когда объявили газеты

Что дескать мм... деспотизм труда

Володя поклялся, что он не допустит,

Вызвал уральцев и кайсачьи племена.

Потом мужики, говоря о капусте,

Осматривали комнаты и нуль на меня.

Потом ей сказали, что б она уезжала,

Что дескать барина "тово" да "тае".

И вдруг она прониклась такой к себе жалостью,

Бедненькая... Ну, за что это ей?

Она была уверена, что революция

Это обида Неба на нее.

И Тата гадала буквами па блюдце,

В чем ее грех - и моли уась о нем.

А так как у ней собственный ангел в сердце

(Тата звала его запросто "Анжелик"),

Она и молила: "Анжелик, не сердься".

И вкусные слезы под ушком шипели.

В детстве ей служили три пары ног:

Мадам "Шип-Шип", Аксюша и "Курица".

(Она бывало в пакость возьмет и зажмурится,

Потому что ведь сразу станет темно.)

Но в Карлсбаде (он лечился от зоба)

Ее обручили. Было забавно.

Ей даже нравилось: она своенравная,

А он такой выдержанный - русская особа.