Здоровяк, стоявший ко мне спиной – увы, увы, в нашем диверсантсколиквидаторском деле благородство не в почете, – только хрипло каркнул и медленно осел, цепляясь за штурвал.

Быстро оттащив рулевого в сторону, я занял его место и, осмотрев панель управления при слабом свете разноцветных маломощных лампочек-индикаторов, уверенно убрал газ.

Этот тип катеров был мне знаком, нас целый месяц натаскивали водить любые плавсредства (за исключением пассажирских гигантов и сухогрузов) в отделении нашей спецучебки на Каспии.

Конечно, многое уже забылось, но этим суперсовременным левиафаном, напичканным электроникой по самое некуда, мог бы управлять и подросток после часовой лекции, объясняющей, на какие кнопки нажимать.

Я подождал, пока громада теплохода не оставила катер позади, а затем потихоньку подобрался с другого борта, где находилась наша с Мухой каюта. Как назло, все черные дыры иллюминаторов сливались с густой тенью от палубных надстроек – сереющее с востока небо находилось с той стороны, где пришвартовались коммандос.

И тут я, до рези в глазах пытаясь высмотреть условный знак пахана – простыню, едва не расплющил нос о какой-то механизм, укрепленный на уровне моего роста над штурвалом. Ощупав его, я едва не вскричал от радости – это был стационарный прибор ночного видения!

Вот почему катеру не нужны были бортовые огни…

Щелкнув тумблером и приникнув к окуляру, я очутился в захватывающем изумрудном мире. Теперь борт теплохода был виден, словно в ясный день, но на другой планете, где светит зеленое солнце.

Есть! Простыня, словно капитулянтский белый флаг, лениво шевелилась под легким утренним бризом метрах в тридцати от катера на высоте пяти-шести метров. Иллюминатор уже был открыт, и в нем торчал извивающийся ужом Муха.

Судя по его выпученным моргалам, он был напуган до полусмерти. Я кинул взгляд на часы – до обусловленного времени оставалось еще полминуты. Значит, возле каюты уже шуруют "ниндзя". Как там Акула с ребятами? На душе сразу стало тревожно.

Лишь бы они не ввязались в драку…

Муха уже бултыхнул в воду, когда наконец затрещали выстрелы. Судя по звукам, стреляли из пистолетов и израильских автоматов "узи", которыми были вооружены люди, захватившие судно: две такие смертоносные игрушки я отобрал у выпотрошенных мною коммандос.

Пахан, похоже совсем потерявший голову, размашистыми саженками плыл куда глаза глядят, и вовсе не в ту сторону, что нужно. Я поставил сектор газа на "стоп" и с интересом наблюдал за его героическим заплывом.

Наблюдал и думал – чтоб тебе, гад, акулы мужское достоинство отгрызли. Жаль только, что в этих водах их нет.

Теплоход медленно удалялся. Стрельба еще была слышна, но эпизодически. Море было спокойным, величавым и пустынным. Усталые поблекшие звезды постепенно растворял ранний рассвет.

Мне вдруг захотелось заглушить моторы, выйти на палубу, лечь в гамак и уснуть сном младенца. Напряжение последних дней схлынуло, и опустошенные мозги не могли удержать ни одной толковой мысли. Меня даже шатнуло, будто пьяного, и я крепче сжал штурвал.

"В краю магнолий плещет море…"

Песня еще звучала в голове, когда я, тяжело вздохнув, добавил газу и, описав по мелкой волне лихую дугу, взял курс на неутомимого пахана, все так же яростно шлепающего ладонями по воде.

Как быстро летит время, когда его в обрез, и как оно мучительно медленно тянется, когда приходится ждать! Тем более одному, в незнакомом месте и неизвестно чего.

Уже часовая стрелка сползла за цифру "три", и беспорядочный шум на улице постепенно уступил место торопливым шагам, тихому разговору и лишь изредка воркующим звукам моторов автомобилей, стеснительно пробирающихся под окнами мирно почивающих обывателей. Часы тикали, я сидел, ждал и размышлял.

Спать не хотелось – благодаря науке выживания, преподанной Юнь Чунем. Однажды я бодрствовал около пяти суток, поддерживая энергетическую топку организма многочасовыми медитациями.

Сеитов… Что кроется за его жесткой реакцией на мое появление в Афинах? Почему на меня спустили всех псов, каких только можно сыскать в округе?

И что странно – все они профессионалы. А ведь Сеитов больше не работал в государственной системе, я точно знал.

Чего он испугался? И что за тайна кроется в никчемном отверженном, потерявшем память, из-за которого даже такой человек, как Попов, не обладающий истинным мужеством, пошел практически на верную смерть, лишь бы сообщить о его намерениях узнать о себе хоть что-то?