Шрифт:
— Ну, и куда держим путь? — спросила Глорианна.
— Конечно же, вперед, — ответил, не задумываясь, я. — Раз на то пошло, какая разница? Нам нужен этот самый Лесничий, а коль он так свято блюдет свои владения, то скоро сам нас найдет со всеми вытекающими отсюда последствиями…
— Тогда у меня встречный вопрос: что подразумевается под «вытекающими»? — поинтересовался Бон в своей неизменной шутливой манере.
— Ну, в вашем организме множество субстанций, каждая из которых при определенных условиях может вытекать, — ехидно пояснил гном, не удержавшись, чтобы не поддеть своего вечного оппонента. — Да и вообще, если верить тем дармоедам, которые называют себя учеными, все люди в большей степени состоят из воды.
— Хм, как и твой Лесничий, кстати, — не поддалась на провокацию Глорианна и, еще раз оглядев разветвления дороги, решительно заключила: — Едем прямо! И не растягивайтесь сильно.
Итак, мы поехали по дороге: впереди я, за мной — девушка, и замыкала кавалькаду неразлучная парочка, как всегда переругиваясь. Вот тут-то я и обратил внимание на то, что еще одна часть рассказа Человека в Хламиде оказалась правдой. Только сейчас, когда прекратились разговоры, все мы в полной мере ощутили царящую кругом тишину. Я, слава богам, никогда не бывал в гробу, но сдается мне, что тот, кто придумал выражение «гробовая тишина», часок-другой побродил по некой лесной дорожке… Теперь нам стало понятно, почему Дубравы называют именно Спящими. Не пели птицы, не зудели комары, даже ветер не шелестел листвой, а когда Римбольд неожиданно чихнул, то этот невинный звук заставил нас вздрогнуть — он прозвучал как неожиданный громовой раскат. Правда, чихал наш низкорослый друг всегда на редкость громко и заразительно.
Тишина давила, от нее ломило зубы и закладывало уши.
Первой не выдержала Глорианна. Она резко остановила Лаку и бросила поводья:
— Все, с меня хватит! День такого путешествия — и мы все превратимся в издерганных психопатов, шарахающихся от малейшего шороха!
— Это точно, — поддержал девушку я и удивился, как неправдоподобно громко прозвучал мой голос. — Эта тишина, будь она неладна, уже здорово действует мне на нервы!
— Тогда за чем дело стало? — искренне удивился неунывающий Бон. — Давайте споем что-нибудь эдакое!
И, не дожидаясь, пока мы раскачаемся, он весело затянул:
Здравствуй, здравствуй, крошка! Обожди немножко, Далека дорожка До твоих дверей…Сначала мы пели не особо охотно, но потом озорной задор песенки захватил нас, как смерч. К тому же, я вдруг вспомнил, как пытался петь ее в ночь нашего с Глори знакомства, и меня разобрал приступ хохота. Друзья несколько испуганно воззрились на меня, похоже, всерьез опасаясь, что слова девушки насчет психопатов оказались пророческими. А у меня даже не было сил, чтобы их в этом разубедить: как только я пытался взять себя в руки, как память вновь освежала в памяти картину — я сижу на спине Изверга, свесившись из седла, и мычу что-то мало вразумительное, перемежая слова икотой и бульканьем от попавшей в рот дождевой воды. Было лишь одно средство, и я всей думой отдался пению:
Будем тише мыши — Муж твой чинит крышу, Он стучит, не слышит, Что мы тут творим. Он стучит, не знает, Что жена страдает, И опять желает В койку — но не с ним!Мы пели еще и еще, вспоминая все лучшие песни, настроение резко поднялось, и странный лес уже не казался таким зловещим.
Лишь Римбольд, который, по своей гномьей натуре, мог переносить тишину без каких-либо проблем, недовольно ворчал:
— Что вы разорались? Дождетесь — сбегутся на ваши голоса все что ни на есть здешние твари, вот тогда по-настоящему запоете!
Пропустив замечание гнома мимо умей, Бон лишь подмигнул ему:
— А они тоже любят музыку?
Бородатый ворчун ничего не ответил, и вовсе не потому, что не смог подобрать нужных слов. Просто как раз в тот момент, когда он открыл рот, появилось оно. Я так говорю, поскольку до сих пор не знаю, как следовало окрестить то, что предстало нашим глазам. Вообще-то, мы — народ не из пугливых, но когда из воздуха материализовалось нечто и, не издавая ни звука, повисло на высоте двух метров от земли прямо у нас на пути, все почувствовали себя, мягко говоря, не комфортно.
Нечто состояло из человеческого черепа, поросшего на макушке лохматой черной гривой, да еще и с зеленоватым свечением в глубине пустых глазниц. Череп висел прямо в воз духе, а под ним колыхалось что-то неопределенное молочно-белого цвета. Это одеяние (кстати, прикрепленное к черепу без посредства шеи) было настолько изодрано, что по сравнению с ним даже мои рабочие штаны, изрядно пожеванные драконозаврами, могли служить эталоном элегантности. С другой стороны, почем я знаю, — может у них тут, в Дубравах, мода такая…
От неожиданности наши звери слегка попятились, причем Изверг известил всех протяжным ревом, что он не боится ничего на земле, но нападать неизвестно на что пока обождет.
— Вот вам, певуны, получайте! — даже с некоторым злорадством констатировал Римбольд, на всякий случай спрятавшись за спину Бона. — Какие будут предложения?
— Ну, вообще-то «это» не производит впечатления агрессора, — протянул я неуверенно. — Оно, похоже, просто не хочет нас пускать дальше.
— Так может его нужно попросить вежливо? — живо откликнулся Бон и слез с Забияки. Подойдя как можно ближе к черепу, он снял с головы свою украшенную пером фазана шапочку и элегантно поклонился: