– Алеша, - сказал Юрковский.
– Я тебя очень прошу. Ведь я, наверное, больше никогда не увижу колец Сатурна. Я старый, Алеша.

Быков поднялся и, ни на кого не глядя, молча вышел из кают-компании. Юрковский закрыл лицо руками.

– Ах, беда какая!
– сказал он с досадой.
– Ну, почему у меня такая отвратительная репутация? А, Миша?

– Очень ты неосторожный, Володенька, - сказал Михаил Антонович. Право же, ты сам виноват.

– А зачем быть осторожным?
– спросил Юрковский.
– Ну, скажи, пожалуйста, зачем? Чтобы дожить до полной духовной и телесной немощи? Дождаться момента, когда жизнь опротивеет, и умереть от скуки в кровати? Смешно же, Михаил, в конце концов так трястись над собственной жизнью.

Михаил Антонович покачал головой.

– Экий ты, Володенька, - сказал он тихо.
– И как ты не понимаешь, голубчик, ты-то умрешь - и все. А ведь после тебя люди останутся, друзья. Знаешь, как им горько будет? А ты только о себе, Володенька, все о себе.

– Эх, Миша, - сказал Юрковский, - не хочется мне с тобой спорить. Скажи-ка ты мне лучше, согласится Алексей или нет?

– Да он, по-моему, уже согласился, - сказал Михаил Антонович.
– Разве ты не видишь? Я-то его знаю, пятнадцать лет на одном корабле.

Юрковский снова пробежался по комнате.

– Ты-то хоть, Михаил, хочешь лететь или нет?
– закричал он.
– Или ты тоже... "соглашаешься"?

– Очень хочется, - сказал Михаил Антонович и покраснел.
– На прощание.

Юра укладывал чемодан. Он никогда как следует не умел укладываться, а сейчас вдобавок торопился, чтобы незаметно было, как ему не хочется уходить с "Тахмасиба". Иван стоял рядом, и до чего же грустно было думать, что сейчас с ним придется проститься и что они больше никогда не встретятся. Юра как попало запихивал в чемодан белье, тетрадки с конспектами, книжками - в том числе "Дорогу дорог", о которой Быков сказал: "Когда эта книга тебе начнет нравиться, можешь считать себя взрослым". Иван, насвистывая, веселыми глазами следил за Юрой. Юра, наконец, закрыл чемодан, грустно оглядел каюту и сказал:

– Вот и все, кажется.

– Ну, раз все, пойдем прощаться, - сказал Жилин.

Он взял у Юры невесомый чемодан, и они пошли по кольцевому коридору, мимо плавающих в воздухе десятикилограммовых гантелей, мимо душевой, мимо кухни, откуда пахло овсяной кашей, в кают-компанию. В кают-компании был только Юрковский. Он сидел за пустым столом, обхватив ладонями залысую голову, и перед ним лежал прижатый к столу зажимами одинокий чистый листок бумаги.

– Владимир Сергеевич, - сказал Юра. Юрковский поднял голову.

– А, кадет, - сказал он, печально улыбаясь.
– Что ж, давай прощаться.

Они пожали друг другу руки.

– Я вам очень благодарен, - сказал Юра.

– Ну-ну, - сказал Юрковский.
– Что ты, брат, в самом деле. Ты же знаешь, я не хотел тебя брать. И напрасно не хотел. Что же тебе пожелать на прощание? Побольше работай, Юра. Работай руками, работай головой. В особенности не забывай работать головой. И помни, что настоящие люди - это те, кто много думает о многом. Не давай мозгам закиснуть.
– Юрковский посмотрел на Юру с знакомым выражением: как будто ожидал, что Юра вот сейчас, немедленно изменится к лучшему.
– Ну, ступай.

Юра неловко поклонился и вышел из кают-компании. У дверей в рубку он оглянулся. Юрковский задумчиво смотрел ему вслед, но, кажется, уже не видел его. Юра поднялся в рубку. Михаил Антонович и Быков разговаривали возле пульта управления. Когда Юра вошел, они замолчали и посмотрели на него.

– Так, - сказал Быков.
– Ты готов, Юрий. Иван, значит, ты его проводишь.

– До свидания, - сказал Юра.
– Спасибо.

Быков молча протянул ему огромную ладонь.

– Большое вам спасибо, Алексей Петрович, - повторил Юра.
– И вам, Михаил Антонович.

– Не за что, не за что, Юрик, - заговорил Михаил Антонович. Счастливой тебе работы. Обязательно напиши мне письмецо. Адресок ты не потерял?

Юра молча похлопал себя по нагрудному карману.

– Ну, вот и хорошо, ну, вот и прекрасно. Напиши, а если захочешь приезжай. Право же, как вернешься на Землю, так и приезжай. У нас весело. Много молодежи. Мемуары мои почитаешь.

Юра слабо улыбнулся.

– До свидания, - сказал он.

Михаил Антонович помахал рукой, а Быков прогудел:

– Спокойной плазмы, стажер.

Юра и Жилин вышли из рубки. В последний раз открылась и закрылась за Юрой дверь кессона.

– Прощай, "Тахмасиб", - сказал Юра.

Они прошли по бесконечному коридору обсерватории, где было жарко, как в бане, и вышли на вторую доковую палубу. У раскрытого люка танкера сидел на маленькой бамбуковой скамеечке голенастый рыжий человек в расстегнутом кителе с золотыми пуговицами и в полосатых шортах. Глядясь в маленькое зеркальце, он расчесывал пятерней рыжие бакенбарды и, выпятив челюсть, дудел какой-то тирольский мотив. Увидев Юру и Жилина, он спрятал зеркальце в карман и встал.