К воротам была прибита дощечка. Она гласила:

"БЕРЕГИТЕСЬ ДИКИХ КОЗЛОВ!

«Тяжела дорога правонарушителя».

Внизу висела записка, напечатанная на машинке:

«Отбыл в неизвестном направлении. Адрес для пересылки сообщу, когда и если это будет возможно».

Дверь была открыта. Мы вошли.

Я осмотрел весь дом, главным образом в одиночку, потому что ступеньки лестницы были слишком крутыми и узкими и Руфь не могла подняться наверх. Я обходил комнату за комнатой, и его там, конечно, не было, там вообще никого не было, все было покрыто пылью, хотя сохранялся полный порядок. Комнаты были в порядке, кроме одной, совсем маленькой комнатушки на втором этаже. Впрочем, если не считать разбитой вдребезги пишущей машинки, даже в ней, можно сказать, был порядок.

Вся мебель была придвинута к стенам, и на книжных полках не было ничего, кроме обложек книг. Сами же страницы — вместе с бог знает каким количеством другой бумаги, исписанной на машинке, — были разорваны на мелкие кусочки, вроде конфетти. Это конфетти лежало на полу маленькими кучками, образуя буквы и слова:

«И всемогущий мир так возлюбил Господа, что отдал ради Него своего единородного сына, и повлекли его вон из сада, и Иуда заплакал, говоря: поистине, луковицы мне невыносимы, но отказаться от них я не в силах».

Я разбросал ногой кучки бумаги и спустился вниз.

Мы въехали в дом и остались в нем жить.

В подвале нашлись целые залежи консервированных продуктов. Здесь стояло несколько бочек с минеральным маслом для заправки ламп и двух печей. Имелся колодец с питьевой водой, оборудованный насосом. В доме не было ни электричества, ни радио, ни телефона; мы были отрезаны от всех, как будто жили в другом мире. Но у нас было все остальное, а главное — мы сами. И мы остались.

Дни шли за днями, и я спрашивал себя, чего она ждет. Нам нечего было делать — кроме того, что мы могли делать между собой. И мне казалось, что после этого я все больше съеживаюсь и усыхаю, становлюсь все слабей и меньше, тогда как она делается все больше и сильнее. И я начал думать, что, может быть, она именно этого и добивается.

Иногда по ночам, когда я не был слишком слаб и болен, чтобы делать это, после всего я подходил к окну и смотрел на поля, заросшие сорняками и виноградной лозой. По ним гулял ветер, заставляя трепетать, крутиться и сгибаться полевую траву. В ушах у меня стоял вой и крик, однако через некоторое время он стихал. Повсюду, куда я ни смотрел, крутились, сгибались и качались целые джунгли травы. Я не мог оторвать взгляда. В этом было что-то гипнотическое, и я уже не замечал, что я слаб и болен, хотя это от меня никуда не уходило. В моей голове была только одна мысль, она возникала снова и снова. Как будто я несся в какой-то скачке и пытался что-то понять, что-то уловить, прежде чем опять в ушах зазвучит этот вой. Потому что, когда он возвращался, мне приходилось останавливаться.

Но я не нашел ничего, кроме этой единственной мысли. Ничего другого — чем бы ни было это другое.

Козлы всегда побеждают.

Дни проходили за днями, и, конечно, она знала то, о чем знал я, но мы об этом никогда не говорили. Мы вообще очень мало говорили, потому что были оторваны от всего, и довольно скоро наступил момент, когда мы сказали друг другу все, что могли сказать, и это было все равно что говорить с самим собой. Поэтому мы говорили все меньше и меньше, и постепенно оказалось, что мы едва можем говорить. А потом мы совсем замолчали. Только мычали, делали какие-то жесты и указывали на предметы.

Словно мы никогда и не умели говорить.

Становилось все холоднее, поэтому мы закрыли все верхние комнаты и оставались все время внизу. Но холод продолжал усиливаться, и мы закрыли все остальные комнаты, кроме гостиной и кухни. А когда еще похолодало, мы закрыли все, кроме кухни. Мы жили в ней вдвоем, не удаляясь друг от друга больше чем на несколько футов. И то, что находилось снаружи, тоже было рядом — прямо за стеной. С каждым днем оно подходило все ближе, со всех сторон, от него нельзя было убежать. Но я и не хотел от него убегать. Я становился все слабей и меньше, но не мог остановиться. Мне больше не о чем было думать, поэтому я думал только об этом. Я продолжал скачку и пытался ее выиграть, мчась наперегонки с козлами. И не мог ее выиграть, но не прекращал попыток. Потому что должен был идти до конца.

Потом, когда вой становился таким сильным, что я уже не мог его вынести, я выходил наружу взглянуть на козлов. Я бежал по полю и кричал, продираясь сквозь заросли и пытаясь схватить хотя бы одного из них. Конечно, мне это никогда не удавалось, потому что на самом деле поле — это не то место, где можно найти козлов.

Я почти не мог есть. Подвал был переполнен едой и виски, но мне было трудно ходить туда. Я ел все меньше и меньше с того первого дня, когда в первый раз поднял крышку люка, который открывался в полу кухни, и спустился по узким и крутым ступенькам лестницы.

Я захватил фонарь и осмотрел все полки, битком набитые бутылками, ящиками и консервными банками. Я описывал круги по комнате, оглядываясь по сторонам, и заметил в стене что-то вроде углубления, похожего на шкафчик без дверей. Но подойти к нему было нельзя — он был завален батареей пустых бутылок, поднимавшихся почти до потолка.

Я подумал: какого черта они свалены здесь, внизу, а не снаружи, потому что довольно глупо сначала пить спиртное наверху, как он это, разумеется, и делал, а потом тащить бутылки вниз. Если он пил их наверху, то зачем...