Меж тем как багряное солнце смотрело на спокойный океан сквозь высокие гладкие стволы кокосовых пальм, словно краснорожий пьянчужка, выглядывающий из-за решетки городской тюрьмы, я подошел к воде и стал на плоскую скалу, на которой стоял в последний раз капитан Кук, когда роковой удар лишил его жизни. Я пытался представить себе мысленно, как обреченный капитан отбивался от яростной толпы дикарей, как матросы на судне, собравшись у борта, в тревоге и растерянности смотрели на берег, и… и не мог представить себе всего этого.

Начало темнеть, лил дождь, и мы видели, как вдали беспомощно застрял наш «Бумеранг» с повисшими парусами. Удалившись под сень маленькой унылой коробки — склада, я уселся покурить и подумать, мысленно подгоняя «Бумеранг» к берегу, — за последние десять часов мы почти ничего не ели и жестоко проголодались. Простое, неприкрашенное изложение фактов лишает убийство капитана Кука какого бы то ни было романтического ореола и подсказывает приговор: справедливое возмездие. На всех островах население радушно приветствовало Кука и щедро снабжало его суда всевозможной провизией. В ответ на их любезность он оскорблял их и всячески помыкал ими. Обнаружив, что его принимают за давно исчезнувшего и всеми оплакиваемого бога Лоно, он поддерживал в туземцах это заблуждение ради неограниченной власти, которой он таким образом у них пользовался. И вот, во время знаменитого мятежа, вспыхнувшего на этом месте, когда он с товарищами стоял посреди пятнадцатитысячной толпы озверевших дикарей, кто-то из них его поранил, и он выдал свое земное происхождение, испустив стон. Тем самым он произнес свой смертный приговор. В ту же минуту поднялся крик: «Он стонет! Он — не бог!» Толпа бросилась на него и расправилась с ним.

Мясо его тут же счистили с костей и сожгли (кроме девяти фунтов, посланных на корабль). Сердце подвесили под потолком одной туземной хижины. Трое детей обнаружили его там, приняли за собачье и съели. Один из этих «сердцеедов» дожил до глубокой старости и умер в Гонолулу всего несколько лет назад. Офицеры капитана Кука подобрали несколько костей своего начальника и предали его морю.

Особенно осуждать туземцев за убийство Кука не следует. Они относились к нему хорошо. В ответ он обижал их. И сам он и его матросы не раз поднимали руку на туземцев и успели убить по крайней мере троих из них, прежде чем туземцы надумали отплатить им той же монетой.

На берегу мы обнаружили «памятник Куку» — пень кокосовой пальмы, четыре фута в вышину и примерно один фут в диаметре. Он был обложен валунами из лавы — они поддерживали памятник, который был весь, сверху донизу, обвешан грубыми, потемневшими щитами из меди — той самой меди, какой обшивают киль корабля. На щитах были нацарапаны — по всей видимости, гвоздем — какие-то каракули. Работа чрезвычайно грубая. В большей части надписей сообщалось о посещениях памятника различными офицерами английского флота, в одной же значилось:

Когда убили Кука, его помощник, находившийся в это время на судне, открыл огонь по толпе туземцев, кишащей на берегу. Одно ядро попало в ствол этого дерева, и таким образом получился сей монументальный пень. В сумерках, под дождем, он показался нам унылым и одиноким. Как-никак, это единственный памятник капитану Куку. Правда, спускаясь с горы, мы набрели на какой-то довольно обширный участок, огороженный глыбами лавы и похожий на свиной загон, — на этом месте мясо капитана Кука было снято с костей и сожжено. Вряд ли, впрочем, можно это считать памятником, так как туземцы воздвигнули его не столько в честь знаменитого мореплавателя, сколько для того, чтобы зажарить его мясо. Род мемориальной доски был прикреплен к высокому шесту. Некогда на ней была надпись, повествующая о памятном событии, здесь происшедшем. Но солнце и ветер давно уже так обработали надпись, что теперь ни слова нельзя было разобрать.

Около полуночи поднялся хороший бриз; наша шхуна вошла в бухту и бросила якорь. К берегу за нами подъехала шлюпка, а через несколько минут туч и дождя как не бывало. Луна озаряла своим спокойным сиянием сушу и море, а мы легли на палубу и уснули. Это был здоровый сон, полный счастливых сновидений, какие выпадают лишь на долю усталых и невинных людей.

Утром, овеваемые ветерком, мы вышли на берег и посетили развалины храма последнего гавайского бога, Лоно. Верховный повар этого храма — жрец, в чьем ведении находился храм и который жарил человеческие жертвы, — доводился родным дядей Обоокии, который работал одно время под его началом. Обоокиа же был тот самый молодой и способный туземец, которого некий капитан китобойного судна увез вместе с тремя его соотечественниками в Новую Англию во времена Камехамехи. Эти-то юноши и привлекли внимание религиозных кругов к их родине. В результате туда были направлены миссионеры. Обоокиа прославился еще тем, что сел на церковную паперть и заплакал при мысли, что у его соотечественников нет библии. Инцидент этот описан весьма подробно в прелестных книжечках, издаваемых для учеников воскресных школ, и описан так трогательно, так нежно, что я сам, в бытность свою учеником воскресной школы, проливал над ним слезы. Плакал я тогда, впрочем, так, из принципа, ибо я мало что соображал в те времена вообще. В частности, я не мог понять, зачем народам Сандвичевых островов убиваться оттого, что у них нет библии, когда они даже не знают о существовании ее.

Обоокиа был обращен в христианскую веру и обучен грамоте. Он должен был возвратиться на родину вместе с первой партией миссионеров, но не дожил до этого часа. Зато юноши, привезенные одновременно с ним, вернулись, и двое из них ревностно служили вере в качестве священников. Третий же, Уильям Кануи, впоследствии на некоторое время сбился с пути. Когда в Калифорнии разразилась золотая лихорадка, он двинулся туда и сделался старателем, несмотря на свои пятьдесят лет. Он достиг неплохих результатов на этом поприще, но крах «Пейдж, Бекон и К°» облегчил его на шесть тысяч долларов, так что на старости лет он оказался банкротом. После этого он снова понес слово божие в мир и до самой смерти своей служил священником в Гонолулу, где и умер в 1864 году.