– А где же моя собачка? У нас же сегодня новоселье с моей собачкой!

Карат - овчарка-полукровка - рванулся на цепи из будки, заурчал, забил хвостом, взметывая снег, запрыгал и даже гавкнул от радости. Матвей схватил его за толстую шею, потрепал по густой шерсти, отстегнул ошейник, и Карат вырвался, стремительно обежал участок, оставляя крупные ясные следы. Летом я осенью Карата держали в будке, а на зиму переводили в лом, в сени - такой порядок завела тетя Груня, и Матвей следовал ему. Он с удовольствием следил за Каратом, который носился по участку, принюхивался к новому времени года, по-щенячьи радовался... "Вот и хорошо, так и надо", - бормотал Матвей. Потом отвязал цепь от будки, взял миску с обглоданной костью и, многозначительно поглядывая на Карата, понес все это в дом. Карат понял перемену жизни и, ошалев от радости, бросился на Матвея, чуть не сбив его мощными лапами. Матвей достал из кладовки толстый половик, положил его в сени, рядом поставил миску, накрепко привязал к специальному кольцу цепь и опять поймал собаку за шерстяную шею: "Вот теперь мы вдвоем будем, собачара, теперь вместе в доме", - и в довершение праздника отрезал Карату здоровый ломоть колбасы. Потом посадил пса на цепь и пошел через три Лома к Ренату.

Никто еще не ходил по улице, только кошачий след тянулся с краю.

– Эй ты, салям-алейкум, зиму проспишь!
– закричал Матвей, стуча кулаком в дверь. Послышалось шарканье, стук запора, дверь отворилась, и появился Ренат в ватнике на голое тело.

– Заходи, заходи, - восторженно сказал он и побежал обратно.
– Ты вот как раз вовремя, заходи, - крикнул уже из комнаты.
– Иди-ка сюда, послушай, как интересно...

Матвей плюхнулся на продавленный диван, а Ренат, сидя на колченогом стуле напротив, уже настраивал гитару.

– Хорошо живешь - песни с утра...

– Ты погоди! Вот послушай - только внимательно...

Ренат, как слепой акын, запрокинул голову и запел медленно и монотонно, растягивая слова, рокочущим басом, какой появлялся у него только при пении.

– Понедельник, понедельник, понедельник дорогой...

При первых словах Матвей скривился, как от боли, но быстро взял себя в руки и опустил лицо, стал глядеть в пол. Ренат этого не заметил.

...Ты пошли мне, понедельник,

Непогоду и покой.

Чтобы роща осыпалась,

Холодея на ветру,

Чтоб спала, не просыпалась

Дорогая поутру...

Дорогая поутру.

– А теперь скажи, - торжествуя, продолжил Ренат, - когда это написано?

– Лет пятнадцать назад, может, больше, - мрачно ответил Матвей.

– Я не про то!
– отмахнулся Ренат.
– В какой день недели, в какую погоду?

– Шут его знает, - пожал плечами Матвей.
– В понедельник, наверное... с утра...

– Вот! И я так думал! Но это чушь! Стихотворение написано в воскресенье, поздно вечером, даже ночью! То есть написано оно могло быть хоть в среду, по настроению - в воскресенье ночью. В дождь! И ветер резкий, осенний! Листья не осыпаются - их срывает, несет, они липнут к заборам, к пороге, к деревьям. А вечером, только что, было тягостное, долгое выяснение отношений с этой женщиной, мучительное объяснение, не первое уже, понимаешь? И тогда ночью - мольба о понедельнике! Обращение в будущее: пусть будет непогода, пусть холод, но пусть - покой! Мольба о покое, понимаешь?

– Вроде так...

– Только так и именно так!

– Ну а что потом?

– Потом - суп с котом, - чуть-чуть обиделся Ренат. Это для меня важно, подтверждает мою мысль. Попросту говоря, эмоциональный эффект достигается симультанно со сдвигом по временной координате.

– Действительно просто, как я, дурак, не догадался?
– Матвей наконец улыбнулся.
– Обычный сдвиг по координате.

– Вот ты смеешься, а это чрезвычайно интересно!

– Кто спорит, - Матвей встал и, взял Рената за плечо.
– Пошли ко мне завтракать, а то загнешься без жратвы, симультанный ты мой.

Ренат хотел пойти, как сидел - в ватнике на голое тело, но Матвей удержал его.

– Очнись, салям-алейкум, зима на дворе!

– Неужели?
– Ренат подслеповато глянул за окно.
– И правда - бело...

На улице он все приглядывался к снегу, вдруг заметил следы и обрадованно закричал:

– По кошачьим следам и по лисьим,

По кошачьим и лисьим следам

Возвращаюсь я с пачкою писем

В дом, где волю я радости дам!

И счастливо засмеялся, сморщив плоский носик. Глядя на него, Матвей заставил себя тоже засмеяться, а Карат, услышав голоса, загавкал, тут же раздался близкий вороний грай, и первая зимняя тишина заходила ходуном, рухнула, рассыпалась, и вот так они вошли в новое время года.

– Товарищи, она действительно чудеса творит, то есть без всякого преувеличения.
– Семен вытер потный лоб и расстегнул воротник под галстуком.

– Что это ты, Сеня, вроде нервничаешь?
– подозрительно сказал Костя.

– Ну при чем тут, при чем?
– Семен ослабил галстук и укоризненно покачал головой.

Академик глубоко вздохнул и вяло откинулся в кресле.

– Хорошо, Семен Борисович, давайте ее.

Семен открыл дверь и крикнул в коридор:

– Антонина Романовна, заходите, пожалуйста.

Круглолицая женщина в темном платке, мужском пиджаке и длинной серой юбке, в сапогах, как вошла, сразу встала у порога и опасливо оглядела кабинет, полный стеклянных шкафов с ретортами, пробирками и какими-то блестящими металлическими инструментами, какие у зубных врачей бывают. Женщина остановила взгляд па академике и его помощнике, сидевших за длинным столом, и поклонилась.

– Здравствуйте вам.

– Проходите, Антонина Романовна.
– Семен легонько подтолкнул ее к столу.