– Наверно, салат был из белены, – заключила со смехом Щукина, – кстати, я могу приготовить кофе.

– Потом. Посмотри лучше еще разок на вопросы, давайте распределим, кто чем будет заниматься, а потом я поеду к Сазонову…

– Хорошо. Итак, я беру на себя все экспертизы: белье, кровь и прочее… А вы занимайтесь личностью девушки-агента, да и самой Белотеловой. Игорь, думаю, что тебе лучше всего помочь Крымову и, если потребуется, продолжить опрос свидетелей.

– Щукина, ты, кажется, собралась варить нам кофе? Вот и вари, – огрызнулся Шубин, четко уловивший появившиеся начальственные нотки в тоне зарвавшейся секретарши. – И если ты спишь с Крымовым, это еще не говорит о том, что ты стала частью интеллекта, ты меня поняла?

– Значит, так, вот этот, – Щукина ткнула пальцем в сторону кресла, на котором полулежал, обложившись бумагами, Шубин, – сегодня кофе не получит. И завтра, возможно, тоже.

Юля, вздохнув от того, что перемирие длилось всего несколько минут, пожала плечами и, придвинув к себе телефон, позвонила Сазонову.

– Петр Васильевич? Это Земцова. Вы не возражаете, если я сейчас к вам приеду?

Плотно поев и получив от этого семейного – долгого, наполненного разговорами на хозяйственные темы – чрезмерно сытного завтрака великое удовольствие, как если бы он только что побывал в гостях у своей матери, Крымов подождал, пока Надя уберет на кухне и оденется, затем повез ее в НИЛСЭ (Научно-исследовательскую лабораторию судебных экспертиз), а сам отправился на встречу с Галиной Васильевной Ивановой – директрисой школы.

– На Земцову не нападай, – инструктировал он ее на прощание, глядя, как стоит она на бордюре и в нетерпении переминается с ноги на ногу, сухо и деревянно постукивая каблучками, как рассеянно слушает его, задрав голову и рассматривая проплывающие над ними белые пухлые облака, смешно сдувая рыжие прядки с лица и то и дело облизывая морковного цвета губную помаду с полураскрытых губ. Он любовался безраздельно принадлежащей ему этой маленькой гибкой женщиной, сильной и властной, по-хорошему злой и эгоистичной, простой и невероятно сложной одновременно, способной заставлять его без конца удивляться и находиться в состоянии возбуждения именно тогда, когда это нужно ей. Ему нравилось ее худенькое и стройное тело, кошачьи, дикие повадки и неожиданно принимаемые ею позы, открывающие то и дело ее красивую нежную грудь – две маленькие крепкие округлости, прочно удерживаемые разумными, но в тоже время дразнящими вырезами одежды – или гладкие, шелковистые, почти всегда затянутые в тончайшие колготки бедра.

– К Шубину не приставай, Чайкина потереби насчет результатов вскрытия Льдова… Звони ему запросто, как будто ничего не произошло. Вечером я отвезу тебя к Миллерше, позвони ей и извинись за то, что вчера не заехали, она ждала, я знаю… Если честно, то я совершенно забыл о твоей примерке. А на будущее – меня не жди, действуй самостоятельно: бери машину и поезжай сама куда надо, не маленькая. Ты меня поняла?

Надя поцеловала сложенные щепотью кончики пальцев и дунула на них, потом, расхохотавшись и нацепив черные узкие очки от солнца, кивнула головой, как присмиревшая ученица, и легко взбежала на высокое крыльцо лаборатории.

Крымов, удовлетворенно прищелкнув пальцами и вспомнив, ГДЕ и с КЕМ он провел время, отпущенное им же самим на визит к Миллерше (он действительно при виде Ларчиковой совсем потерял голову!), покатил в район колхозного рынка, неподалеку от которого и находилась семьдесят шестая школа.

Галина Васильевна ждала его. Молодящаяся, с крашеными белыми волосами, остриженными по-мальчишески радикально, встретившая его в меру наштукатуренным лицом директриса даже встала ему навстречу, демонстрируя отлично сшитый черный костюм с выглядывающей у шеи тонкой кружевной блузкой, напоминающей своим верхом ворот ночной рубашки.

– Здравствуйте, Евгений… извините, не знаю вашего отчества. – Она говорила с трагическими нотками в голосе.

– Можно просто Женя, – улыбнулся ей Крымов, – я так больше привык…

– Как-то неудобно… Хотя ведь вы так молоды. Я слушаю вас, Женя, и готова ответить на все вопросы.

– Хорошо. Начнем с того, сколько человек учится в девятом «Б» и в каких отношениях с Вадимом Льдовым были его одноклассники, – хорошо бы пройтись прямо по алфавиту. Времени у нас предостаточно. Можно пригласить классную руководительницу, и мы все вместе, проанализировав каждого ученика в отдельности, попытаемся создать схему дружеских и неприязненных отношений каждого с Льдовым. Надеюсь, у вас это не вызовет недоумения или возражения?

– Разумеется, нет. Сейчас я приглашу Татьяну Николаевну Ларчикову, чтобы вы могли с ней побеседовать прямо с журналом в руках, но перед ее появлением мне бы хотелось кое о чем вас предупредить. Татьяна Николаевна – женщина непростая. Скажем так – она не прижилась в нашем коллективе.

Крымов слушал не перебивая. Ему до смерти хотелось слушать и слушать монотонный голос Ивановой, чтобы знать об этой невероятной Ларчиковой ВСЕ! Он даже не стал задавать директрисе наводящие вопросы, чтобы не сбить ее мысль: пусть себе говорит.

– Как бы вам получше объяснить, чтобы вы не подумали, что у нас все преподаватели такие. Школа у нас в общем-то благополучная.

Крымов проглотил и это: семьдесят шестая школа занимала первое место по употреблению наркотиков! Галина Васильевна, вероятно, не хотела в это поверить.

– Ларчикова – учительница молодая, неопытная. Может быть, даже в чем-то и наивная. Понимаете, есть такие учителя, которые допускают вольности в обращении со своими учениками. У них на уроках полностью отсутствует дисциплина, дети не слушаются таких учителей и издеваются над ними… Я не могу сказать, что у Ларчиковой нет дисциплины, но именно Вадим Льдов вместе с Витей Кравцовым очень жестоко подшутили над ней… Не знаю даже, как вам и сказать… наверное, лучше будет все-таки показать вам эти снимки… Вот, – она проворно достала из ящика стола заранее приготовленные фотографии и протянула их Крымову, – полюбуйтесь. Однажды вечером Вадик и Витя остались подольше в школе, разделись (точнее, разделся один Льдов) догола в мужском туалете, который находится по соседству с кабинетом литературы, в котором работает Ларчикова, ворвались к ней, заперли дверь на швабру и, пока Льдов обнимал свою классную руководительницу и пытался поцеловать ее (исключительно ради кадра!), Кравцов снимал…