Все осужденные услышали истошный крик:

– Бляди! Бляди! Вот вам! – и снова автоматная очередь длиной на половину магазина слилась с грохотом и лязгом вагонных колес.

– Вот это да! – сказал Сема. – Неужели перепились и стреляться начали?

Догадка старого тюремного волка была не далека от истины. Молодой солдат Вася Башметов, замученный и задерганный, трое суток отдежурил, не смыкая глаз, и его нервы сдали.

Он разрядил в прапорщика, двух сержантов и ефрейтора – во всех, кому он был обязан подчиняться, рожок своего автомата.

– Открой! Открой! – завопил Сема, стуча в дверь кулаками.

И тут произошло удивительное. Может быть, его голос, а может еще что-то подействовали на Василия Башметова, молодого рядового конвойного полка. Грохоча сапогами, он побежал в купе, где лежали залитые кровью, им же расстрелянные его приятели, взял у прапорщика связку ключей и с ней вернулся к двери, за которой в купе находились Грош, Сема и двое их младших друзей по несчастью. Ключ долго боролся с замком, видно, пальцы у солдата дрожали.

Наконец ригели поддались, железо скрежетнуло и дверь открылась. Перемазанный кровью, с перекошенным белым, как полотно лицом, стоял, прижавшись к стене, держа в левой руке автомат, а в правой связку ключей, солдат Василий Башметов.

– Что стряслось, сынок?

– Да они, бляди, – бормотал Василий и тут же заплакал, опустился на колени. Его плечи задрожали, а сам он затрясся и стал корчиться в узком проходе.

Осужденные переглянулись. Сема кивнул Грошу:

– Я же тебе говорил! Видишь, парня задергали. Ну, и что ты натворил?

Парень ничего не мог говорить, его рвало без остановки. Он корчился так, словно у него в горле был моток колючей проволоки и она не давала ему ни дышать, ни подняться.

– Да погоди ты, – Сема положил руку на плечо солдата, – вставай, вставай, братуха! Зря ты так. А пушечку дай-ка сюда, пока чего еще не натворил, он потянулся и взял за ствол автомата.

Солдат вырвал свое оружие и хотел отшатнуться, но Грош не дал это сделать солдату. Его крепкие пальцы сомкнулись на тонкой шее Василия Башметова.

– Не надо баловать пушкой, не надо, браток, баловать, – шептал он, глядя в выпученные, полные ужаса глаза солдата.

А его пальцы в это время, словно тиски, сжимали тонкую шею солдата. Башметов дергался, пытаясь освободиться, а Грош смотрел ему прямо в глаза, видел в них свое отражение и продолжал все сильнее и сильнее сжимать пальцы, приговаривая:

– Не дергайся, браток.

Голова Василия Башметова в последний раз судорожно дернулась, а пальцы бывалого уголовника разжались, и солдат рухнул на пол в лужу своей же блевотины.

– Вот так-то будет лучше. Полежи, полежи, браток.

– Эй, что там? Что там? – слышалось из-за закрытых дверей, – осужденные хотели знать, что происходит в коридоре.

Грош прижал указательный палец к губам, давая этим знак попутчикам, чтобы те не проронили ни звука. А сам отделил пустой рожок от автомата, взял у мертвого Василия Башметова полный рожок, щелкнул, присоединяя к автомату, а затем передернул затвор, досылая патрон в патронник.

– Ну что, ты со мной, Сема? – спросил он у приятеля.

– Куда с тобой?

– Ноги надо делать, ноги, братишка. Другого случая, кореш, нам не представится. А за то, что мы с тобой замочили солдат, нам вышка светит.

Это я уж тебе точно могу обещать, поверь мне.

– Одного ж только, да и того – ты.

– Я человек бывалый, знаю.

– Одного, тех он сам.

– Конвойники парнишку все равно бы замочили сами, и остальных на нас свалят.

– Как на нас? – словно бы не понимая, тихо прошептал Сема.

– Вот так, на нас! Ведь им это выгодно.

– Так куда мы побежим, Грош?

– Как куда – домой, в Москву.

– Мы же сейчас хрен знает где, небось, Свердловск еще когда проехали.

– Свердловск, Свердловск.., далеко он сзади остался, к Иркутску подъезжаем, но и сюда ходят поезда, самолеты летают. Пушка у нас есть, доберемся как-нибудь.

– Да зима, холод!

– Какая на хрен зима! Весна давно, – сказал Грош и словно бы взвесил автомат на руках.

– А эти что? – вплотную подойдя к Грошу, спросил Сема.

– Кого ты имеешь в виду?