"Всё-таки электричество здесь есть", - ехидно отметил Таксон Тей. С орбиты, в редкие проплешины возросшей за последние годы облачности, он видел на ночной стороне планеты сильно поредевшие электрические огни городов. Да и лесовоз освещался не коптилкой. Было здесь электричество. Сохранилось, хотя на месте распределительной подстанции, стоявшей когда-то по ту сторону путей возле леса, угадывались лишь насквозь проржавевшие остовы опор; столбы же вдоль путей с контактным проводом для электровозов исчезли совсем. Зато у входного семафора появилась водоразборная колонка для паровозов. На том же месте, что и лет восемьдесят назад. Под ней стоял паровоз и, шумно стравливая пар, заполнял котлы. Таксон Тей вошёл в здание станции. Грязный, заплёванный, деревянный пол, стены с осыпавшейся местами штукатуркой, ряд лавок, на которых спали несколько шаромыг. Как в ночлежке. Только на стене вместо распорядка висело расписание, ставившее в известность, что через Крейдяное проходят три поезда дальнего следования и два местных. Не густо. Зато стояли они тут по полчаса - с давних времён Крейдяное славилось мягкой водой. Теперь же, если вспомнить, как ею пользовались в публичном доме... Впрочем, можно представить, что за вода в других местах, если именно тут всё равно предпочитали заправлять паровозы.

Таксон Тей несмело постучал в закрытое окошко кассы. Никакого результата. Он постучал чуть громче. Окошко внезапно распахнулось, и оттуда выглянуло заспанное лицо кассирши.

– Э...
– только и успел выдавить Таксон Тей.

– Билетов нет!
– отрезала кассирша и захлопнула окошко. Её натренированному взгляду хватило мгновения, чтобы оценить состоятельность пассажира.

Оторопевший Тей несколько минут разбирал ситуацию с психоматрицей, но, так и не уяснив нюансов необходимой линии поведения, полностью доверил Таксону уладить дела с билетом. Его начинала серьёзно беспокоить раздвоенность личности - почему-то полного слияния сознания с наложенной психоматрицей до сих пор не наступило.

Таксон не стал стучать в окошко. По-хозяйски небрежно распахнул его и бросил перед дремавшей кассиршей несколько крупных купюр.

– От-тин п-пилет ф столитса, - подражая западному акценту, распорядился он.
– Статша не нат-та!

Кассирша расцвела. Куда только сон девался.

– Люкс!
– подмигнула она Таксону Тею будто старому знакомому и принялась оформлять билет.

Таксон Тей погадал, относилось ли её восклицание к сумме денег или к классности вагона, и на всякий случай бросил такую же неопределённую фразу:

– Трасифо жит не сапретишь!

И нарвался. Ему объяснили не только, когда придёт поезд, на какой путь, где остановится его вагон, и какое у него место, но и как зовут кассиршу, где она живёт (а живёт она одна), и как найти её дом, если в следующий приезд в Крейдяное у него снова случится затруднение с билетом. На прощание кассирша томно вздохнула и, протягивая билет, влажно закатила глаза. Ей тоже хотелось "трасифо жит".

Таксон посмеивался над разыгранной им сценкой, Тей же был откровенно сконфужен и не заметил, как один из шаромыг начал сползать с лавки, чтобы последовать за ним на перрон. Но Таксон среагировал. Проходя мимо, небрежно прижал голову шаромыги к лавке и посоветовал:

– Па-аслушай! Лутше леши ст-тесь шифой, тшем там - с перересатым хорлой.

Совет оказался действенным, и оставшийся до прихода поезда час он провёл на перроне в одиночестве. Но на душе у Тея было гадко. Он не мог представить, что после слияния с психоматрицей сможет не только произносить подобные фразы, но и соответствующим образом действовать. Его сознание, воспитанное высокогуманной моралью, основанной на неприкосновенности, уважении и любви к личности другого человека, бунтовало, и, вероятно, поэтому слияния с психоматрицей до сих пор не наступило.

Пока он ждал, на станцию дважды, меняя друг друга, подавались товарные составы, и их паровозы непременно загонялись под колонку. Наконец с получасовым опозданием прибыл "столичный". Вагон остановился там, где и предсказала кассирша, но тамбур никто не открыл. И Таксону Тею пришлось долго стучать, пока за стеклом не показалась заспанная физиономия проводника. Он окинул Таксона Тея придирчивым взглядом и, не открывая двери, недовольно спросил через стекло:

– Чего надо?

Таксон Тей усмехнулся и приложил билет к стеклу. Учитывая состояние его одежды, билет должен был оказаться более действенным средством, чем словесные уговоры. Он им и оказался, впрочем, всё равно в недостаточной мере убедительным. Проводник дверь открыл, но, прежде чем впустить пассажира, долго изучал билет, поднеся его к самым глазам. Разве что на зуб не попробовал. Ему было явно в диковинку, что в такой глуши кто-то садится в люкс-вагон.

– Купе номер два, - наконец буркнул он и посторонился.

– А как насчёт чаю?
– спросил Таксон Тей.

Проводник снова смерил его взглядом. При свете тусклой лампочки в тамбуре костюм Таксона Тея выглядел ещё непригляднее.

– В третьем часу ночи, - нехорошо оскалился проводник, - бог подаст!

– И поесть что-нибудь, - как ни в чём не бывало продолжил Таксон Тей. Галантным жестом он вложил крупную купюру в верхний карман кителя мгновенно присмиревшего проводника.

Конечно, до спального вагона времен Республиканства этому вагону было далеко. Исчезли пластик и алюминий, их место вновь заняло дерево. Купе, правда, оказалось шире: слева - две спальные полки одна над другой; справа - шкаф и умывальник; у окна - откидной столик. Зеркало отсутствовало, вода в умывальнике тоже.

Проводник возник в купе подобно исполнительному джинну - бесшумно и неожиданно быстро. На лице сияла в меру подобострастная улыбка, волосы аккуратно расчёсаны на пробор посередине (и когда только успел), в руках поднос с бутылкой, стаканом и открытой консервной банкой. Содержимое бутылки поражало глубоко фиолетовым цветом истинных чернил, а банки рыбным запахом клейкой тёмно-зелёной массы.