Алешка обводил глазами кругом. Санька полез за папиросой, но не стал доставать, боялся, чтоб не дрогнула рука, когда будет закуривать.

– Я говорю, сразу же повернешь тормозной кран. Их два: в вагоне и на площадке, на тамбуре. Видал? Санька закивал головой.

– Ты оставайся в вагоне. Если какая сука сунется...

– Ну да!
– сказал Санька и вышло громко, рывком дернул сам голос. Если офицер какой-нибудь храбрость показать, Георгия или...

– Такого ему Георгия влеплю!
– и Алешка тряхнул рукой, будто в ней револьвер. И глаза вдруг похолодели, брови дернулись.
– Тебе, значит, совсем тихо говорил Алешка, - дадут оружие и сади. Сунется там стрелять из окна - сади. Уйдешь с нами. Штатское я тебе дам. Пенсне и бачки наклей. Бачки никогда не видать, что наклеены.

– Пройдем немного, - сказал Санька шепотом. Санька отвернулся, когда закуривал, будто от ветра, хоть было совсем тихо.

Будь

САНЬКА шел домой, и ему казалось, что вот звенит, гремит улица, люди на извозчиках спешат и, запыхавшись, прошагал - старик ведь!
– и затылок в поту, головой вертит - воздуху ищет. Полны тротуары, и все не видят, накинуто на них что-то, бьются, как жуки под тряпкой, и небо от них закрыли - и вдруг дернет рука, сорвет - раз! и все станут на миг и увидят небо и что все ерунда, чепуха, бестолочь и суетня. И Саньке совсем стало казаться, что он отделился от всех этих людей, смотрит как иностранец на чужую беготню, как мудрый и добрый иноземец. И Санька старался удержать это чувство и эту походку - походка стала неспешная, спокойная. Саньке этим новым духом захотелось на все, на все переглядеть. На Таню... И он той же прогулочной, чуть усталой походкой пошел на Дворянскую. Тихонько, ровно поднялся на лестницу, медленно нажал звонок. Открыла незнакомая горничная в черном платье.

– Как доложить?

– Татьяну Александровну, - начал было Санька, и вдруг из гостиной Таня - вся в черном блестящем платье: платье блестело и казалось мокрым, и будто мокрое облегает фигуру, и веселый кружевной воротник вокруг шеи. Таня смеется задорно и так приветливо, разбежалась, скользит с разгону по паркету.

– Санька!

А сзади какой-то господин. Высокий, плотный и старается замять в губах смех. Пиджак серый, мягкий, благодушный.

– Знакомься!
– кричит Танечка.
– Это мой папа!
– и тянет Саньку прямо в шинели в гостиную навстречу господину.

– Очень рад! Ржевский.
– Танин папа тряс Саньке руку.
– -Очень рад, потому - вы уж извините, что мы с Танькой спорим тут, деремся даже. Может быть, - говорил уже в передней Ржевский, пока Санька вешал шинель, - может быть, вы нас разнимете. Беда прямо, - и Ржевский стал рядом с Таней и обнял за талию.

Санька вдруг схватился, показалось, что дух отлетел, что некуда его сейчас присунуть.

– Да мы тут об этом ограблении спорили. Читали, что в Азовском банке? Я в вагоне еще прочел. Присаживайтесь.
– Ржевский кивнул на диван.

– Нет, нет!
– Таня ударяла отца кулачком по руке.

– Да не нет, а просто сознайся, голубушка, что тебе нравится смелость. Какие девицы не мечтали о разбойниках. Верно ведь? Да брось, милая моя, все турниры дамскими взорами держались. А мы, дураки, и рады: садим друг дружку железными вертелами.

– И все че-пу-ха!
– говорила Таня, она отвернулась от отца, пошла к окнам, поворачиваясь в такт на каждой ноге.
– Че-пу-ха!

– Не чепуха, - говорил Ржевский, - а просто половой подбор. Вы не естественник?
– он подался корпусом к Саньке.

– Он не естественник!
– вдруг повернула Таня.
– Сейчас вот какой-то добренькой старушкой смотрит.

– Ну-ну, - весело закричал Ржевский, - конечно! А вот на коне, Ржевский оттопнул ногой в сторону, поднял кулак, - с мечом, из глаз огонь, рожа зверская!
– и Ржевский скорчил дикую морду.
– Трудное наше положение, - и он легко хлопнул Саньку по плечу.
– Курите?
– Ржевский мягко присел рядом с Санькой, достал черепаховый портсигар.

– Че-пу-ха, - тихо напевала Таня.

– Политика одно, а турниры, милая, и гладиаторы - это altera pars*.

– --------------------------

* Совсем другое (лат.).

– Хорошо, а этот дух не политика, то есть не делает политики?
– Санька сразу испугался, не глупость ли, и сейчас же решил - а все равно, так и надо, пусть хоть глупость.

И сразу увидал -- Таня глядела на него от окна и руку подняла к подбородку.

– А вы знаете, - и Ржевский сморщил губы и глядел на папироску, когда, знаете ли, читаешь "приговор приведен в исполнение", у каждого... да у меня хотя бы!
– тут вот тошнота холодная... Да у большинства...Это, знаете ли, тоже - дух! И тоже свою политику делает.
– И скучным вздохом Ржевский пустил дым в сторону.

– Да, - крикнула Таня, - а они переступают через это, и это четырежды!
– в сто раз политику делает. Да, да! да!
– и Таня стукнула рукой по роялю.

– Я ведь был прокурором, - говорил вполголоса Ржевский, - в Киевском округе. И по обязанности пришлось. Публично это устраивали. А он просил меня, чтоб я стал, чтоб ему меня видеть и чтоб я глядел на него до последней минуты, и я обещал, разумеется. И он глядел, держался за меня глазами, не отрывал взгляда, вот как железные пруты протянуты... Прогвождено... Он не слышал, как читали, да и я ничего не слышал и только глядел. Белое лицо, борода как не своя стала, и одни глаза, и из глаз все в меня входило, что в нем делалось. Палач саван накинул. Я дышать перестал и все глядел ему в глаза, то есть туда, где должны быть глаза, и не мог отвести. А-ф-ф!
– Ржевский отряхивал голову, глядел в пол.