А теперь они расселись полукругом у камина, закинули ногу на ногу и о чем-то болтают. Это просто невыносимо. Я остался не у дел. Меня даже не кормят. Ни тебе испорченной сосиски, ни шкурки от ветчины, ни капустного листа, ни даже кусочка заплесневелой салями, которую мне, бывало, кидали в те времена, когда мы все вместе садились за стол и болтали о том о сем. Сейчас они набились сюда битком. Но что-то здесь не то, чувствую я запах крысы. А они, похоже, предвкушают какое-то редкое блюдо, например деликатесный паштет по особому рецепту.

А еще эти перемены. Все вокруг меня изменилось. Двор, когда-то такой знакомый, просто выстлан ковром из разодранных кошек, яиц кастрированных боровов, консервных банок, размозженных птичьих черепов, запасных частей ко всем перемолотым и раздробленным мелким зверушкам, чавкающий, хлюпающий и взвизгивающий ковер, все, что, плюясь и отхаркиваясь, оставили после себя карлики, впечаталось в эту отравленную гнойную жижу, черви изгрызли изнутри эти груды перегноя, холмы дерьма стоят посреди омутов и водоворотов мочи, слизи, крови и фруктового сока.

А теперь все исчезло. Все чисто. Все отмыто и вычищено. Вот лужайка. Вот кусты. Вот цветок.

1952–1956.

Новая редакция – 1989.