Разве не честнее было бы уехать из общества, которое никогда тебе не будет своим, и с чьими жизненными установками ты никогда не согласишься? Как будто бы человек не имеет права на ошибку… И я в очередной раз плакала украдкой злыми слезами – и клялась себе, что жить здесь, а уж тем более растить здесь детей я ни за что не буду и обязательно найду возможность отсюда уехать, c Сонни или без него.

Ирландия была для меня все это время как недосягаемая сказка, как земля обетованная, которая ждала меня как награда за все терновые заросли, через которые пришлось продираться на жизненном пути. Каждый раз, когда жить становилось невмоготу, я растирала виски руками и говорила себе: «Вот уеду в Ирландию – и настанет светлая жизнь !»

…В первый раз я попала в Ирландию, можно сказать, случайно. Сонни послали сюда на неделю в командировку, а мне захотелось на нее посмотреть потому, что во-первых, я много читала о ней в детстве, а во-вторых, из-за того, что антрополог, ехавший как-то в одном купе с моей мамой, на полном серьезе уверял ее, что она непременно должна быть кельтского происхождения, и рассказывал ей о том, как часть кельтов в свое время ушла из Центральной Европы на запад – в Ирландию, а другая часть – на восток, как раз в наши края. Захотелось увидеть, действительно ли ирландцы похожи на моих близких. В Голландии, хоть я и была белой, люди по лицу моему сразу чувствовали, что я была нездешней и часто задавали глупые вопросы, типа не турчанка ли я наполовину (русских там тогда еще практически не было).

Мне надоело это чувство – быть чужой. Никто, конечно,не думает, что иммигрант может стать в новом обществе на 100% своим. Но хотя бы чувствовать, что ты людям не мешаешь и что они видят в тебе человека, а не просто «выходца из…», было бы желательно! Меня теперь не удивляет, что именно потомки голландцев – изобретатели апартеида, т.к. сколько бы ты ни старался «ассимилироваться», как бы ты хорошо ни говорил на голландском языке, все равно, и ты сам, и даже твои дети и внуки останутся для них аллохтонами. И когда наконец понимаешь это, пропадает всякое желание становиться частью такого общества вообще. Да, можно отличаться от других людей (я и в родной стране по своим наклонностям и интересам всегда отличалась от большинства ровесников), но чувствовать, что тебя постоянно оценивают не по твоим личным качествам, а чисто на основе твоего этнического происхождения, причем подгоняют свои оценки под заранее аккуратно разложенные по полочкам стереотипы – это уже из совсем другой оперы.

…Голландец, который продавал билеты на европейские автобусы, не дал мне даже рта раскрыть, когда я вошла в его офис.

– Вы едете в Белград, – тоном, не допускающим возражения, заявил он мне.

– Нет, я…

– Тогда значит, в Варшаву, – не сдавался он.

– Helemaal niet ! – возмутилась я,- Ничего подобного, в Дублин!

… С первой же минуты, когда я оказалась среди ирландцев – пересев в Лондоне из голландского автобуса в ирландский, с бегущей собакой, нарисованной на борту – я почувствовала себя как дома. В отличие от голландского автобуса, где каждый сидит сам по себе, как мышь на крупе, и разговаривать с соседями не принято, в ирландском автобусе, загрузились мы в который в 6 часов утра, сразу начался шум и гам. А еще через час все люди в нем уже перезнакомились друг с другом, а к концу поездки – точно так же, как бывает у нас дома в поездах!- многие уже знали всю биографию своих попутчиков. Люди рассказывали друг другу анекдоты и делились личными драмами, ели и пели песни. Нет, они вовсе не были совершенно такими, как русские, эти маленькие, веснушчатые весельчаки и балагуры с невероятным даром речи – они просто умели дать тебе почувствовать, что ты дома! И за это я полюбила их раз и навсегда, окончательно и бесповоротно.

Когда я вышла из автобуса на автовокзале «Бусарас» в незнакомом мне Дублине, было уже темно. Накрапывал дождик, а я, как назло не взяла с собой зонтик ( a big mistake !). Я еще не знала, что этот темный октябрьский вечер окажется для меня таким судьбоносным.

…Для начала меня до полусмерти перепугал со свистом проехавший прямо у меня над ухом двухэтажный зеленый (здесь очень многое было зеленым!) автобус – я-то и забыла, что здесь правостороннее движение!

У меня с собой был план города, и я пошла по нему искать отель в котором остановился Сонни – шикарный «Берлингтон». Говорят, там останавливалась Пугачева во время своего позорного выступления на «Евровидении.». До него было 2 мили – под дождем и без зонта. Когда я наконец ввалилась в роскошное лобби, вода с меня текла ручьями.

– Are you OK? – сочувственно, как мне показалось, спросил меня работник отеля. – С вами все в порядке?

«Неужели я так жутко выгляжу, что он думает, что мне плохо? Какие заботливые люди!»- подумала я. Я еще не знала тогда, что « are you OK?”-это ирландский эквивалент «may I help you? ”

Мои чувства были оглушены увиденным и услышанным по дороге. Тем, что школьники ходили по улице, держась за руки. Тем, что вокруг не было порнографии. Улицы не завалены собачьими экскрементами. Что люди щедро подают милостыню тем, кто ее просит. Что они сами говорят тебе «Извините!”, когда ты случайно наступаешь им на ногу! Что церкви полны народу (не скажу, хорошо это или нет, но какой контраст с Голландией, где они открывались только по выходным, да и то в основном для иностранцев). Темно-зелеными и коричневыми тонами города и его щемящей душу провинциальностью. Тем, что он оказался таким невысоким и уютным. Веселым хаосом на его улицах – вместо постно-кислого голландского «порядка». Когда я увидела, как дублинцы резво перебегают дорогу на красный свет около Тринити Колледж, я чуть не завопила в умилении. «Ура! Я снова среди живых людей, а не роботов!»

Правда, иногда хаос этот принимал крайние формы.По выходным дублинцы напивались до полусмерти, и подворотни вокруг О’Коннелл стрит были заполнены блюющей молодежью, напоминая наш старый анекдот «Смотри-ка, люди уже празднуют!». В прейскурантах дублинских такси была даже специальная такса – «за заблеванное сиденье». 20 фунтов.

Ирландия оказалась полной противоположностью Нидерландам. Непредсказуемая как ее погода, зеленая, полная свободного пространства, таинственная, живая. Бунтарская и артистичная. Я оживала на глазах.

Сонни не был от нее под впечатлением. Я сидела и ждала его после работы – под обделанным голубями памятником О’Коннеллу, а проходивший мимо народ с каким-то странным пониманием на меня поглядывал. (Минут через 10 я обнаружила, почему: на земле возле меня стояла огромная полупустая бутылка коньяка!) Сонни приходил злой и ругался – на дорожные дублинские пробки (на работу и с работы его возили на такси через весь город), на то, что никто не был готов к его приходу, на то, что людям на работе все приходилось обьяснять по нескольку раз, что ничто не начиналось вовремя. На то, что когда просишь чаю, тебе добавляют в него молока, не спрашивая!