– Спасибо, Лютер, – сказала я, и мы поспешили, чтобы не отстать от Шарлотты, которая шагала и шагала, не замечая, что нас рядом нет.

– Лютер говорит, что нам придется выполнять то, что хотела бы от нас и Эмили, например, не пользоваться долго электричеством, а то это обходится очень дорого, – предупредила Шарлотта. – У нас такой большой дом. Но керосиновые лампы и свечи жгите сколько угодно. Только нужно всегда помнить, что их все время нужно заправлять. Я терпеть этого не могу. А вы? – спросила она, останавливаясь.

– В Катлерз Коув у нас нет таких ламп, – произнесла я.

– О, – заметила она Джефферсона. – Привет. Я забыла, как тебя зовут.

– Я Джефферсон, – представился он.

– Джефферсон… Джефферсон, – повторила она и огляделась. – О, вот здесь на стене – человек, его тоже звали Джефферсон, – указала Шарлотта.

– Человек на стене?

– Она имеет в виду картину, – ответила я.

– Да, картину. Он был, гм… президентом.

– Джефферсон Дэвис, – предположил Гейвин.

– Да, – сказала она, хлопая в ладоши. – Это он. Я покажу его вам. О, а как тебя зовут?

– Я Гейвин, – ответил он, улыбаясь. – На стене есть Гейвины?

Она задумалась на мгновение и затем покачала головой. Но вскоре улыбнулась.

– Я знаю. Я нарисую твой портрет и вышью его, и вставлю в серебряную раму. Только найди себе место.

– Место?

– Ну где ты хочешь, чтобы я повесила твой портрет, – объяснила она.

– А, – Гейвин посмотрел на меня и улыбнулся.

– Я меняю все в доме, – продолжала она, пока мы шли дальше. – Эмили сделала его таким мрачным. Она думала, что только дьявол делает все ярким и веселым. Но Эмили больше нет… – проговорила она, поворачиваясь к нам. – Она умерла и улетела прочь на метле. Так сказал Лютер. Он сам это видел.

– Правда?! – воскликнул Джефферсон. Она кивнула и, наклонившись к нему, зашептала:

– Иногда, когда очень темно и холодно, Эмили летает вокруг дома и стонет, но мы плотно закрываем окна и ставни, – добавила она, выпрямляясь. Джефферсон с изумлением взглянул на меня. Даже моя улыбка не разубедила его.

Мы пошли вверх по ступенькам. Когда дошли до площадки второго этажа, Шарлотта остановилась и кивнула направо в кромешную темноту.

– Там родилась твоя мама и ты. Утром я покажу нам комнату, если хотите.

– Да, конечно. Спасибо, тетя Шарлотта.

– Мы живем там, – она повернулась туда, где керосиновые лампы освещали путь.

Стены здесь были увешаны работами Шарлотты: старыми картинами, которые она дорисовывала, и ее собственными вышивками в рамах. Мы прошли мимо стола, который был застелен чем-то, напоминающим простыню и с нарисованным на ней лицом клоуна.

Несмотря на беспорядок, в котором висели и лежали вещи, работы Шарлотты были чрезвычайно хороши. Я видела, что Джефферсону нравились цвета и картины, и я подумала, имеют или нет эти наивные работы Шарлотты какую-нибудь ценность. Этот темный дом со множеством комнат, наконец, стал ярким и веселым от ее работ. Пока мы проходили мимо других экземпляров – кувшинов и ваз, раскрашенных в яркие цвета с веселыми набросками и формами, бумажных фонариков, свисающих с потолка, и канделябров, полосок цветной и гофрированной бумаги, усеявших стены и окна, – мне казалось, что мы псе каким-то образом попали в безумный, но глупый мир Алисы в стране Чудес.

– Это комната моих родителей, – сказала Шарлотта, останавливаясь у двери, – а это они, – она указала на портреты на противоположной стене.

Эти картины она не подрисовала, даже несмотря на то, что ни мистер Буф, ни миссис Буф не улыбались. Казалось, они оба выглядели сердитыми и несчастными. Шарлотта повернулась назад к двери и открыла ее.

– Я всегда оставляю здесь зажженную лампу, – объяснила она. – На случай, если они вернутся. Я не хочу, чтобы они натыкались в темноте на вещи, – добавила Шарлотта и рассмеялась.

Глаза Джефферсона снова округлились.

Это была огромная комната с большой дубовой кроватью. У нее были поднимающиеся почти до потолка столбы и высокая спинка в форме полумесяца. На кровати до сих пор были подушки и одеяло, но на них толстым слоем лежала паутина. На другой стороне был невероятных размеров камин и большое окно. Длинные занавески были плотно зашторены и, казалось, провисали от пыли, накопившейся годами. Над камином висел портрет молодого Буфа. Он стоял, держа в одной руке ружье, а в другой – связку подстреленных уток.

В комнате было много темной красивой мебели, а на ночном столике лежали большая Библия и очки для чтения. Но в комнате был затхлый воздух. Когда мы с Гейвином посмотрели на туалетный столик, то увидели, что там до сих пор лежат расчески и гребешки, баночки с кремом, а некоторые даже открыты. Мы переглянулись. Казалось, комната является чем-то вроде святыни и содержится так, будто со дня смерти отца Шарлотты прошел всего один день. Я знала, что ее мать умерла гораздо раньше. Шарлотта закрыла дверь, и мы проследовали дальше.