Он остановился на небольшой гриве, огляделся: степь нежилась в мареве и тиши. Леонид опустился на одно колено, чтобы получше разглядеть да потрогать цветы белой ветреницы, и вдруг вспомнил, что когда-то обещал красавице мечтательнице Жене Звездиной прислать букет с целины. «Вот и не сдержу свое слово! — с горечью подумал Леонид. — Что же делать? Собрать вот этих, беленьких? Что уж есть…» Он быстро набрал букетик полураспустившейся ветреницы. «Да поверит ли Женя Звездина, что так скромно цветет целина?» Вдыхая едва уловимый запах ветреницы, Леонид спустился с гривки в низину, где видны были куртины тарначей. «И здесь скоро все зацветет», — удивился Леонид, войдя в тар-начи и глядя, как обильно набрали бутоны желтая акация, жимолость и таволожка, а всюду между кустами лезут ирисы и пионы. И здесь, трогая рукой бутоны на ветвях низкорослых кустарников, Леонид второй раз за день с небывалой, острой болью почувствовал, как тяжело ему покидать степь.

Приказ Краснюка не был для Леонида неожиданностью. Он ожидал этот приказ все последние дни. Мог ли Леонид забыть, какое выражение лица было у Краснюка после их разговора у пруда? Но думать о новой близкой и неизбежной беде Леониду не хотелось. Какой смысл ждать беду? Все время Леонида занимала лишь одна большая дума — о севе. Это кровное крестьянское дело, которым он собирался заняться впервые в жизни, волновало своей близостью так сильно, что он терял сон; в этом деле ему открывался все больший и больший, глубочайший смысл, великая мудрость и поэзия. Сеять — давать людям жизнь, только так и понималось им это волнующее дело. Ему было радостно думать, что в каждом зернышке урожая, который пойдет с целины по стране, будет содержаться и его, пусть и мельчайшая, долька труда. Потому приказ Краснюка был тяжел для Леонида не тем, что в какой-то мере унижал его перед бригадой (хотя и это неприятно), а тем, что отрывал от дела, к которому так горячо рвалась его душа.

Но за короткое время на целине Леонид уже привык получать и сносить удары. Сегодня, когда он держал бумагу Краснюка, опять очень своевременно и точно сработала в Леониде та чудесная пружина, которую обнаружил он в себе совсем недавно. Сегодня, пожалуй, Леонид сдержался даже без особых на то усилий, лишь сказав себе, что надо вновь держаться. Он стал, как никогда, мрачен, он почти потерял на время голос, но и только. Прошла минута внутренней борьбы, и он, спрятав в карман приказ Краснюка, сказал обычным тоном, будто ничего и не случилось:

— Ну, друзья, за дело!

Через час трактор Тимофея Репки вывел со стана к поднятой целине уже три сеялки. Почти все, кто был на стане, вышли посмотреть, как начнется сев.

— А ты больше не задерживайся — иди к Зиме. — сказал Черных Багрянову. — Не поможет — прямо в райком…

— Ох, не до жалоб сейчас!

— Знаю, но ведь надо!

— Неохота мне идти, Степаныч! — Не пойдешь — я пойду.

Перед тем как отправиться в Залесиху, Леонид некоторое время рассеянно перебирал в палатке свои вещи, а когда взялся за мешочек с отцовской пшеницей, выросшей на могиле родной деревни, чуть не вскрикнул от боли.

Вот такой же болью и теперь, в тарначах, набирающих цвет, обожгло его душу: ему решительно не хотелось расставаться со степью, где его собственным трудом и трудом его товарищей было поднято уже немало целины, расставаться с заветной мечтой посеять здесь отцовские семена — дать им большую жизнь на земле, подарить им бессмертие. «Но что делать? Ведь Зима наверняка не поможет. Разве он заставит Краснюка отменить приказ? Нет, надо в район… — Леонид думал напряженно, но без горячности, какая была свойственна ему раньше в нелегкие минуты жизни. — . Да и в районе помогут ли? Тяжба с начальством — дело нелегкое… А пока тягаешься с этой рыжей образиной — весна уйдет. Вот ведь в чем дело!» Не зная, чем унять боль души, Леонид вышел из тарначей. «Перебраться разве, пока не поздно, в другое место? — подумалось Леониду, но он тут же отверг эту мысль. — Легко сказать — перебраться! Да куда я могу уйти отсюда? От земли, которую обработал своими руками? От бригады? От могилы Кости? Нет, я должен быть здесь! Только здесь!» Поднявшись от тарначей опять на гривку, он остановился и, оглядываясь по сторонам, сказал себе вслух, рубанув рукой, твердо и даже зло:

— Только здесь!

И тут он увидел, что со стороны Заячьего колка его догоняют на мотоцикле. «Она! Тьфу, змея с голубыми глазами! Да что тебе надо?» Он помрачнел пуще прежнего и, понимая, что деваться некуда и встреча с Хмельно неизбежна, опустился на пригретую солнцем землю.

Она очень удивилась, увидев в его руках букетик нежной белой ветреницы.

— Ну, сразу и жарко! Теперь начнет палить! — заговорила она, отойдя от мотоцикла и смело опускаясь на землю неподалеку от насупившегося Багрянова, — Далеко ты ушел! Я не думала… — продолжала она, все поглядывая и поглядывая на букет цветов в. его руках. — Вернулся в Лебяжье шофер, который возит вам семена, и говорит: «В Заячьем собираются сеять!» Я скорей туда…

— Туда — твое дело: ты отвечаешь за сев, — заговорил Леонид, не удостаивая Хмельно взглядом. — А вот сюда зачем? Я ведь теперь не бригадир, что тебе от меня надо?

— Мне сказали, ты пошел в Залесиху.

— Ну и что же?

— Далеко ведь! Дай, думаю, подвезу.

— Спасибо за заботу, — пробурчал Леонид. — Только я в Залесиху не пойду. Раздумал…

— Почему же? — встрепенулась Хмельно. — Ты должен пойти в райком! Ты должен рассказать там о Краснюке!

— А дальше что?

— Его заставят отменить приказ, и ты останешься здесь.

— Я и так останусь здесь.

— Но ведь он снял тебя с работы!

— Я ехал сюда не за должностью, а поднимать целину, — немного погодя суховато ответил Леонид. — Но пока что я лично поднимал ее мало. Теперь буду поднимать больше.

— Чем? Где?

— Трактором. У Заячьего колка. Отсюда сверну прямо на Черную проточину и буду вытаскивать наш трактор. Думаю, что уже пора.

— А его уже вытаскивают. Леонид быстро обернулся к Хмельно.

— Серьезно? Вот и хорошо!

— Но Краснюк, я думаю, не оставит тебя в бригаде даже и трактористом.