То, что он до последней минуты не сообщал ей эту важную новость, что он затаил ее в себе и не пустил в ход этот козырь тогда, когда она слушала его болтовню и когда они вместе предавались отдыху, было одним из тех неожиданных поступков, какими он все еще мог производить на нее впечатление; это чем-то напоминало ей о сокрытой в нем силе, той самой, с которой он тогда выставил вон пьяного солдата, говорило о его жизненном опыте, сказавшемся и на его карьере. Это заставило ее немного прислушаться к доносившейся до нее музыке; она поверила так, как, может быть, не верила раньше, что будущее ее определилось. Ясно было, что мистер Мадж – это ее судьба; но как раз в эту минуту она сидела, глядя куда-то в сторону, и когда она наконец снова услышала его голос, он не увидел ее лица. Он не заметил на глазах у нее слезинок, а ведь они-то отчасти и объясняли, почему она все еще медлит с ответом, и он дерзнул выразить надежду, что теперь-то она насытилась своим пребыванием у Кокера. Тут она обернулась.

– Ну конечно. Там сейчас полное затишье. Никто не приходит, разве что какие-нибудь американцы от Траппа, а от этих нечего особенно ожидать. Вряд ли у них вообще есть тайны.

– Тогда выходит, что той исключительной причины, которая удерживала вас там, теперь уже нет?

Она на минуту задумалась.

– Да, той уже нет. Я все разгадала. Они все у меня в руках.

– Значит, вы можете уже перейти? Она все еще медлила с ответом.

– Нет, пока еще рано. Остается еще одна причина, совсем другая.

Он осмотрел ее всю, с ног до головы, как будто причину эту она держала то ли у себя во рту, то ли в перчатке, то ли под жакетом, а может быть, даже ухитрилась на нее сесть.

– Ну так назовите же ее мне, прошу вас.

– Тут я как-то раз вечером вышла, и мы сидели в Парке с одним господином, – сказала она наконец.

Он слушал ее с поистине безграничным доверием, и теперь она даже сама не могла понять, почему ее это не раздражает. Оттого, что она имела возможность открыть ему всю правду, которой никто не знал, ей становилось легко и свободно. Теперь ей действительно захотелось все рассказать и отнюдь не ради мистера Маджа, а только потому, что ей это было нужно самой. Правда эта заполняла весь тот отрезок жизни, с которым она готовилась расстаться, заливала его светом и окрашивала как некую картину, которую она непременно сохранит в сердце и которую, какими бы словами она ни пыталась ее описать, все равно не увидит никто другой. К тому же ей вовсе не хотелось возбуждать в мистере Мадже ревность; это не доставило бы ей ни малейшей радости, ибо та радость, которую она за последнее время изведала, отвратила ее от развлечений более заурядных. Да к тому же у него ведь и не было повода ее ревновать. Самым странным было то, что она всегда знала, что, вообще-то говоря, чувство его уязвимо; как видно, он и тут проявил осмотрительность: в сердце полюбившейся ему девушки не было яда. Она сразу же поняла, что никогда не может увлечься человеком, в котором какое-нибудь другое, более высокое чувство не пересилит ревность.

– А для чего же все это понадобилось? – спросил он с участием, которое отнюдь не говорило в его пользу.

– Ни для чего, мне просто представился случай пообещать ему, что я его не оставлю. Это один из моих клиентов.

– Так ведь это он должен думать о том, чтобы вас не оставить.

– Он-то меня не оставит. Но я должна продержаться там до тех пор, пока я буду ему нужна.

– Нужна, чтобы сидеть с ним в Парке?

– Может быть, буду нужна и для этого, но я этого делать не стану. Я была рада его повидать, но все сложилось так, что с нас хватит и одного раза. Я могу принести ему больше пользы другим способом.

– А скажите, каким же?

– Ну, в другом месте.

– В другом месте? Подумать только!

Эти слова она слышала и от капитана Эверарда, но насколько же иначе они звучали в его устах!

– Нечего вам думать. Ничего тут нет. И все же, может быть, вам следует знать.

– Ну конечно, следует. Так что же дальше?

– Да как раз то самое, что я ему и сказала. Что я готова сделать для него что угодно.

– То есть как это «что угодно»?

– Всё.

Мистер Мадж ответил на это тем, что незамедлительно вытащил из кармана пакет с какими-то сластями. Сласти были предусмотрены с самого начала программой поездки, но только три дня спустя обрели форму и вкус шоколадных конфет.

– Возьмите еще одну, вот эту, – попросил он. Она взяла конфету, но не ту, которую он предлагал, после чего он продолжал: – Что же было потом?

– Потом?

– Что же вы сделали после того, как сказали ему, что готовы для него на все, что угодно?

– Я просто ушла.

– Из Парка?

– Да, и оставила его там. Я не позволила ему идти за мной.

– Тогда что же вы ему позволили делать?

– Ничего не позволила.

С минуту мистер Мадж размышлял:

– Так для чего же вы тогда туда ходили? Сказано это было даже не без некоторой укоризны.

– Я тогда сама еще точно не знала. Должно быть, для того, чтобы побыть с ним, один раз. Ему грозит опасность, и я хотела, чтобы он знал, что я об этом знаю. От этого наши встречи у Кокера – а именно из-за них я и не хочу уходить оттуда – становятся более интересными.

– Все это становится до чрезвычайности интересным для меня, – простодушно заявил мистер Мадж. – Так, выходит, он не пошел за вами следом? – спросил он. – Я бы пошел!

– Да, конечно. Помнится, вы же с этого и начали. Вы не можете выдержать никакого сравнения с ним.

– Никто не может выдержать сравнения с вами, моя дорогая. Вы становитесь дерзкой! Какая же это опасность ему грозит?

– Что его выследят. Он любит одну даму, и это незаконно, и я открыла его тайну.