— Да подожди ты!

Рябой только махнул рукой. В этом его взмахе было столько горечи и обиды, что мне стало стыдно.

— Постой! Сам не знаю, как получилось. Не в себе я.

Рябой не оглядывался. Я догнал его и повернул за плечо.

— Извини, в затмении ляпнул.

Его лицо прояснилось. Глядя в сторону, он сурово произнес:

— Извини... Кусаешь протянутую руку и не понимаешь того, что укусить можно больно.

— Убили меня. А я — не я. И мухоморы все стращают.

— Ты смотри-ка, действительно человек не в себе.

— Так подбросишь до города?

— Да ладно, помогу добраться, к одному уж...

— Слушай, Рябой... — обрадовано заговорил я.

— Опять — Рябой. Ла-ми-но-ур-хи-о!.

— Имя какое-то дикое. Лучше буду звать тебя Лам.

— Черт с тобой, зови. Пользуйся. Знаешь, что я не набью тебе морду. Ност! — Это относилось уже к его напарнику. — Я с ним в кузове. Поехали.

И вот мы уже трясемся с Рябым в пустом кузове военной машины, бешено летящей к городу. Не везло, не везло, а теперь так повезло, что только держись. Самое время начать разговор.

— Так где же твой приятель? — спросил Рябой.

— Можно сказать, сгинул, пропал без вести. Ушел за грань, как те... с парохода...

— Бывает. Сегодня он, завтра — ты...

— Я тоже едва унес ноги. Не я, вернее, а не-я. Я-то действительно сгинул. Похоронить даже не пришлось. Кто-то вертит нами, как хочет. И я почти знаю, кто и где... У тебя поесть что-нибудь найдется? — без всякого перехода добавил я. — Вторые сутки голодую.

— Почему же нет. Вы меня угощали.

Он засунул руку в ящик под скамьей, вынул банку тушенки, вскрыл ее ножом и протянул мне.

— Не обессудь, солдатский харч. Ешь, я-то сыт по горло. Рассказывай дальше.

Мгновение поколебавшись (а ведь другого выбора у меня и не было), я, будь что будет, коротко, без подробностей, рассказал ему все. И о гдоме, и о проникновении в этот мир, и о Космоцентре, как источнике зла, и сдвигах во времени. Рябой слушал серьезно, не перебивая. Когда я кончил, он, помолчав, спросил:

— Ну и что ты предлагаешь?

— Нужно нанести удар по центру всей системы, которая здесь, в Сибирских Афинах. Вывести ее из равновесия. Но только, что при этом произойдет, никому не известно.

— Забавная история... Взорвать?

— Взорвать! Уничтожить! Извести! Расстрелять! Слышал я уже такое. Старо и примитивно. А там хитрая штучка, вся на датчиках, на индикаторах; о тебе на подходе уже все знают. Взорвешь, да не то. Окажется, что это не Космоцентр, а Дворец Дискуссий.

— Тебе видней.

— А что означает та фраза, которую передал тебе отец: "Хоронги таллада ок"? — неожиданно для себя спросил я.

Рябой, как и тогда, на реке, сосредоточенно молчал, только белки глаз мрачно мерцали из-под шлема. Я не торопил его.

— Она означает... — неохотно пробормотал он, — примерно следующее: наступает конец света. Но я что-то не верю

— А зря. Твой отец мудр.

— Короче, что нужно, говори.

— Совсем немного, сущие пустяки. Бочку касторового масла.

Рябой заржал заразительно, показывая крепкие, здоровые зубы.

— Ну, ты даешь... Я-то развесил уши, слушаю... Будет тебе бочка с маслом. Мы из него тормозную жидкость делаем. Значит, Космоцентр затормаживать?

— Как раз наоборот: растормаживать. Еще бы одежонку какую поприличней. В этой шкуре меня там уже видели.

— Сделаем.

— Тогда завтра около десяти утра жду тебя на перекрестке улицы Слепой с Разбойничьей щелью. Устраивает? — Город я почему-то знал до тонкостей, до последнего переулка и тупичка.

— Подходяще. Бочку я сегодня ночью в грузовик заброшу. А теперь вылезай, город рядом, стражи могут проверить. А связываться с ними не хотелось бы.

Он постучал кулаком в кабину, машина остановилась, и мы вылезли из-под тента.

— До завтра.

— Можешь не сомневаться.

Я стоял, глядя вслед уходящей машине. Неизвестно, что из всего этого получится. Но почему-то я верил Рябому, странному солдату с мрачным лицом.

— Погружайся, милый, в глубины бессознательного, — сказала Бэтээр и поцеловала меня в лоб.

Со стороны я представлялся, вероятно, этаким праздношатающимся хлыщем, с независимым видом взирающим на митинговую суету утреннего города, одетым в новенький светло-голубой костюм и ковбойскую ярко-желтую шляпу. Мое лицо, на котором ничего нет, кроме безграничного презрения к озабоченным демонстрантам, и являлось последним портретом Мара. Но изображать пресыщенного гуляку, конечно, не главное мое занятие. Ведь я должен был как можно осторожнее подобраться к площади, где в укромном закутке меня ждет Рябой.