Вилли поднес ко рту рупор:

— Слушайте все!

Голос в мегафоне настолько был сильным, что заглушил все остальные звуки; немцы, слушая, невольно прекратили стрельбу.

— Слушайте все! — повторил Вилли. — Ваше сопротивление бессмысленно и пагубно. Найдите в себе мужество осознать, что войну Германия проиграла, а вам советую, пока не поздно, выслать сюда парламентера с белым флагом.

Из ближнего окна застучал пулемет. Солдаты рядом с Вилли укрылись за камни.

— Оставьте свою дурацкую затею! — ледяным гортанным голосом выкрикивал Вилли. — Я сам когда–то не понимал и был одурачен: сражался в Сталинграде. Мы тоже держались до конца, и вы знаете, чего мы достигли… Одумайтесь и вы — и чем скорее, тем лучше. Прекратите ненужную стрельбу.

Из некоторых домов опять ответили стрельбой. А кое–где из окон выбросили белые флаги. По ним фанатики–нацисты из расположенных напротив домов открыли карающую стрельбу.

— Значит, лед тронулся, — сказал Костров.

— О да, лед тронулся! — повторил Вилли и опять заговорил в рупор, повторяя на этот раз слова приказа Кострова: — Слушайте, что вам скажет советский командир! Всем, кто сейчас прекратит сопротивление, будет сохранена жизнь, все они будут распущены по домам. Поэтому выходите из убежищ и складывайте оружие. Сопротивление вы сможете продлить на каких–нибудь два часа, зато имеете шанс подцепить осколок и сложить голову. Все равно вам не оттянуть конца войны! Гитлер и его генералы обещали вам помощь. Она не пришла. Гитлер и его генералы обещали отвратить катастрофу секретным оружием. Но где оно? Вы своими глазами убедились, что никакого сверхмощного оружия у Гитлера и его генералов нет. Надеяться вам больше не на что. Война проиграна. Даю вам десять минут на размышление. Все, кто решил сдаться, пусть выходят, жизнь добровольно сдавшимся будет гарантирована. Пункт сбора: кирха.

Вилли перевел дух и замолчал. Он смотрел на квартал, прислушиваясь, из какого дома еще будет вестись огонь. Замолчали многие дома. Изредка из окон раздавались одиночные выстрелы или очереди автоматов, и наступала полнейшая тишина. Над фасадами зданий все чаще стали появляться белые флаги, из домов выходили солдаты в длиннополых шинелях, цивильные в кепках и, поднимая руки, брели к кирхе. Только один дом, покрашенный в обыкновенный коричневый цвет, но с длинными и округлыми, как в церквах, окнами, продолжал частить огнем.

Костров дал знак артиллеристам.

Снаряды попадали в бойницы нижних этажей. Но дом еще злобствовал, стреляя из пушек, затащенных наверх. Тогда гаубицы, сделав небольшой доворот вправо, ударили в стену, рядом с зияющими пробоинами, и стена рухнула, заваливаясь на проезжую часть квартала.

Танки, принимавшие участие в обстреле окон, откуда велся огонь, уже продвинулись дальше за квартал. Костров выделил в помощь Нефеду Горюнову двух автоматчиков, чтобы сдать военнопленных на пункт сбора, и повел штурмовой отряд следом за танками.

Несколько часов кряду без передыха штурмовой отряд вел борьбу в развалинах. У Кострова и у его солдат шинели и гимнастерки были красные от кирпичной пыли, брюки пообтерлись до того, что стали видны голые колени. Лица у всех грязные и мокрые от пота.

Усталость валила с ног.

Алексей Костров думал: сейчас бы дать команду всем прилечь вон там, в палисаднике стоявшего в глубине особняка. Деревья из–за черной решетки белеют, как в снегу. Но это не снег. Уже зацветают груши. Костров вспомнил, что у него на родине, в средней полосе России, в это время весны первыми цветут груши. При мысли о доме засветились глаза. "Как там Верочка? Милая моя Верочка", — подумал он и поглядел на солдат, пряча в глазах тоску. Ему нельзя быть сентиментальным и распускать нюни нельзя.

Вон опять захлопали пулеметы. Костров видит, как очередью срезало ветку и она, падая, рассыпала по воздуху белые лепестки. Костров велит всем укрыться и на уничтожение пулемета, бьющего из углового окна особняка, посылает двух солдат с гранатами. Они подкрадываются с боковой стены к фасаду и кидают гранаты в окно. Слышится грохот. Проходит минут пять ожидания. Пулемет опять оживает и клокочет еще злее.

Проходящий мимо танк обрывает его свирепую жизнь. Из пролома в стене теперь медленно чадила серая пыль. Танк остановился у чугунной ограды, открылся верхний люк, из него выглянул с лицом в пластырях Тараторин. За время уличных боев они с Костровым успели притереться друг к другу. Он помахал рукою и весело пробасил:

— Дружок, привет! Гитлер не проезжал здесь?

— Нет, — всерьез ответил Костров.

— Жалко, слышали мы по радио… немецкую речь… Якобы он свадьбу сыграл с Евой Браун.

— Да ну! — удивился Костров. — А почему он должен проезжать здесь?

— Свадебное путешествие по развалинам Берлина. Это же прелестное зрелище — на память!

— Да, фюрер хотел этих развалин — и получил сполна!

Они раскурили по немецкой сигаретке — безвкусной, как солома.

— Фриц с тобой всё? — кивнул Тараторин в сторону фельдфебеля. Прижали — деваться некуда, вот и… поворот в мозгах! — Тараторин выпустил виток дыма. — Но я не совсем доверяю немчугам.

— Почему?

— История показала, — продолжал Тараторин, — во второй раз мутят свет!..

— Научит война и тех, кого еще не научила! — убежденно возразил Костров и кивнул в сторону немца–переводчика.

На мотоцикле подкатил связной. Он передал устный приказ командира дивизии после занятия этого рубежа остановиться на ночь, выставить посты, а самому Кострову прибыть на совещание в штаб.

Когда Костров распрощался и со связным мотоциклистом, и с капитаном Тараториным, к нему подошел фельдфебель–переводчик.