Майор кивнул, и обе в белых халатах подошли к Екатерине Степановне. "Ранен, — екнуло сердце у Шмелевой. — Иначе бы зачем врачу встречать самолет".

Не ведала она того, что и врач и медсестра, собственно, и вызваны были для нее, для Екатерины Степановны, опасаясь, что она может упасть в обморок. У нее снова закралась мысль, что муж, быть может, ранен, а спросить об этом не могла, потому что рядом стояли дети — Света и Алешка, хлебнувшие и без того досыта горя. И почему ранен? И что может быть худшее? Что?.. Ведь он, Шмелев, уже после штурма Берлина сумел выкроить время и собственной рукой уведомлял о себе, больше, конечно, расписывая, как его орлы штурмовали город, штурмовали рейхстаг, оставив на колоннах надписи… Не избежал этого искушения и Шмелев. Он так и заканчивал письмо: "Осиновый кол вбили в логово Гитлера, и я расписался на рейхстаге, что война кончилась…" "А когда войны кончаются, тогда кончаются и смерти, — уже от себя домыслила Екатерина Степановна. — Люди не погибают в мирное время, а если погибают, то в редких случаях… Да и чего это я взялась нагнетать на себя напраслину", — шептала она, гоня прочь всякие страшные мысли, а самолет… вот он пошел на посадку, приземлился и все подруливал и подруливал к самому вокзалу, потом стоял, медленно открывалась дверца… Никто почему–то не выходил из самолета. Долго не выходили, а может, казалось, что медленно и долго все делается… Из рупора продолжала греметь музыка, победная, маршевая. Сдавалось, звуки маршей не умещались на площади и доплывали сюда, на поле аэродрома…

Невмоготу ждать. Но что такое?

Екатерина Степановна беспокойно смотрела на дверцы, ждала, ждала. А из нижнего люка, из подбрюшья самолета, пополз, покачиваясь, облицованный белым металлом гроб.

Ударило в голову это видение, это рушащее, отнявшее у нее его жизнь, и Екатерина Степановна захлебнулась в крике… Качнулась падающая перед глазами земля.

Хмуро сдвинув брови, Алешка совсем по–мужски шагнул к матери и подставил ей плечо.

— Ма–а–ам-м–а–а! — заголосила Света.

Из ее руки выпали белые ромашки, которые теперь лежали на асфальте, как ворох холодного, ненужного снега.

В середине июля специальный поезд без расписания отбыл из Москвы, взяв маршрут на Берлин. Этот поезд состоял всего из трех белых дюралевых вагонов, впереди шел пробный поезд с бронеплощадкой, на которой стояли зенитные орудия и крупнокалиберные пулеметы.

Поезд из трех белых вагонов был поездом Сталина. Вместе с ним находился Молотов.

Нигде так не отдыхается, как в поезде: можно прилечь, отвлечься от всяких мыслей, даже совсем забыться, не предаваясь волнениям. Ничто человеческое не было чуждо и Сталину, он тоже отдыхал и был настроен на веселый лад, принимаясь даже напевать русские и грузинские песни. Иосифу Виссарионовичу хотелось отвлечься, а мысли отягощали, наслаивались одна на другую, и он ощущал какую–то тяжесть, заполнившую голову и давящую на виски. Сталин подумал, что должна быть удовлетворена наконец самая естественная жажда людей к миру и что противоречия между непримиримыми системами — капитализмом и социализмом — нельзя разрешать войнами. Мир неделим, планета у нас одна, и люди должны на ней уживаться. Это сложившийся объективный закон, и название ему — мирное сосуществование. Объединенные нации научились вместе побеждать в войне, теперь они должны научиться жить в мире. Значит, и смысл мирного сосуществования в том, чтобы все спорные вопросы и разногласия решались за столом переговоров, а не языком бомб. Это завещал Ленин. Мирное сосуществование нужно, как воздух, которым человечество дышит. Нужен длительный мир, и потому надо ладить, не сдавая собственных позиций. Пойдут ли на это империалисты покажет время…

Сталин именно за этим ехал в Потсдам, хотя и предвидел трения, разногласия. Черчилля он знал. Знал его повадки и ухищрения. Ему предстояла встреча с преемником Рузвельта, с новым американским президентом — Трумэном.

Да, Сталин переживал смерть Рузвельта. И в тот апрельский день, когда еще не была завершена война и пришло это сообщение из Вашингтона, и позже, вот уже теперь, когда ехал на конференцию по устройству мира. Смерть настигла президента не вовремя. Она вообще не ждет, когда человек управится с земными делами, заботами, часто не дает порадоваться чему–то завершенному, целому.

Сталин вновь перечитал, хотя и помнил на память, заявление, сделанное в самом начале войны сенатором Трумэном: "Если мы увидим, что выигрывает Германия, то нам следует помогать России, а если выигрывать будет Россия, то нам следует помогать Германии, и, таким образом, пусть они убивают как можно больше…"

— Злодей, — вслух проговорил Сталин. — Иезуитская политика.

Теперь предстояла встреча с президентом Трумэном, и советский лидер задумывался, как поведет себя новый президент, оправдает ли надежды покойного Рузвельта, или все, о чем договаривались, повиснет в воздухе, будет заморожено…

Поезд прибыл в Берлин на Восточный вокзал. Была ночь. Подали машины. Одетый в простую шинель, Сталин прошелся по перрону и уехал в свою резиденцию.

На 17 июля в Цецилиенгофе, старомодном двухэтажном особняке, построенном по образцу английского поместья, было назначено первое заседание. Все было продумано к открытию конференции, и даже форма одежды каждого участника. Еще задолго до поездки в Берлин Сталина уговаривали надеть форму генералиссимуса, пошили такую форму. Но Сталину она показалась слишком пышной, бутафорской, и была отвергнута им с раздражением. Он приехал в генеральском белом кителе. Ростом невелик, казался исхудавшим, землистый цвет лица и морщинки под глазами явствовали о его продолжительной, изнуряющей усталости, но этот белый китель и огромные звезды на золотых погонах придавали его фигуре статность. Войдя в зал, он прошелся по скрипучим половицам, начал здороваться за руку с главами других правительств.

Сталин обладал почти магической силой воздействия на окружающих. Даже Черчилль позднее вспоминал в своих мемуарах, что на одной из встреч он намерился было сидя приветствовать Сталина, но как только советский лидер вошел, какая–то неведомая сила подняла его, заставила встать помимо воли.

— Генералиссимуса Сталина я поздравляю с одержанной победой и… Черчилль вынужденно споткнулся на этом "и", ожидая, конечно, ответного приветствия.

— Спасибо, — проговорил Сталин, не пожелав продолжить мысль Черчилля. А премьер Англии не этого ждал. Он хотел услышать похвалу. Но не услышал. И когда расселись за круглым столом, Черчилль поспешно спросил, желая заполнить паузу: