Подойдя к вышитому пологу кровати Хуэйфэй, я взял ее слабые руки в свои и прижал к груди: я всегда так делаю, выражая свои чувства к женщине. Хуэйфэй хоть и нездоровилось, но волосы у нее на виске украшал алый цветок, а болезненную бледность щек она скрыла под толстым слоем пудры и румян. Но от моих глаз не ускользнула скрытая за улыбкой грусть. В голове промелькнула мысль, что лежащая передо мной Хуэйфэй очень напоминает прелестного бумажного человечка, который наполовину у меня в душе, а наполовину — в пространстве.

— Ты уже три месяца носишь ребенка. Почему ты мне не сказала?

— Ваша рабыня боялась.

— Чего ты боялась? Неужели ты не понимаешь, что это самая замечательная новость для двора Се?

— Ваша недостойная слуга боялась, что случится беда, если об этом узнают раньше времени.

— Ты боишься, что императрица и наложницы будут ревновать? Боишься, что они могут еще навредить тебе?

— Да. Ваша рабыня ужасно боится. Они и без того меня терпеть не могут, так разве они позволят мне спокойно первой родить ребенка от государя и лишить их таких необходимых для репутации наложницы почестей. Я уверена, они пойдут на все.

— Не бойся. Вот только роди наследника, и я найду способ избавиться от этой злобной девицы из Пэн и сделать императрицей тебя. Именно так поступали мои предки.

— Но вашей рабыне все равно страшно. — Хуэйфэй закрыла лицо руками и расплакалась, всем телом склонившись ко мне на плечо, как ива на ветру. — Больше всего я боюсь, что не смогу благополучно родить, что это, в конечном счете, останется лишь мечтой, и я не смогу оправдать ваших высоких ожиданий, государь, вы даже представить не можете, сколько заговоров происходило во дворце во все времена, чтобы прервать беременность или подменить новорожденного младенца, и я боюсь, что, когда придет время, мне от них не уберечься.

— Где ты слышала эти россказни?

— Что-то слышала, о чем-то сама догадалась. Нигде в мире нет столько жестокости, как в сердце женщины, и только женщина может разглядеть змею, что живет в сердце другой женщины. Я страшно боюсь, и только вы, государь, можете мне помочь.

— Как тебе помочь? Тебе стоит только сказать, и я, конечно, приду на помощь своей любимой наложнице.

— Вот если бы вы, государь, перебрались в Терем Поющей Иволги или поселили вашу рабыню в Зале Чистоты и Совершенства, где я могла бы оставаться под вашей защитой день и ночь, для меня появился бы шанс избежать еще большего несчастья. — Хуэйфэй с надеждой взглянула на меня полными слез глазами и вдруг, ни с того ни с сего, стала истово кланяться и биться головой об изголовье кровати. — Умоляю, ваше величество, дайте согласие, спасите жизнь матери и ребенка.

Я молчал, не говоря ни слова, а потом отвернулся, чтобы не смотреть ей в глаза. Как правитель Се, я прекрасно понимал, что Хуэйфэй думает только о себе и выдает желаемое за действительное. Это нарушало дворцовый этикет, и императору не приличествовало так поступать. Согласись я на эту фантазию, я встретил бы яростную оппозицию во всем дворце. И даже если бы я пошел навстречу Хуэйфэй, нельзя было гарантировать, что мне бы это удалось. Поэтому я деликатно отказал.

Всхлипывания Хуэйфэй перешли в душераздирающие вопли, и казалось, ничто не сможет остановить их. Мне нечего было сказать или предпринять, чтобы облегчить ее страдания. Я вытер ей слезы тыльной стороной ладони, но они продолжали литься безостановочным потоком. Все это стало действовать на нервы, и, отпихнув это исполненное безграничной скорби тело, я прошел за цветную ширму.

— О том, чтобы я куда-то переехал, не может быть и речи, а если переместить тебя в Зал Чистоты и Совершенства, это навлечет величайший позор на двор Се. Если у тебя есть другие просьбы, их я могу рассмотреть.

Рыдания за разноцветной вышитой ширмой неожиданно смолкли, а в голосе Хуэйфэй зазвучала рожденная отчаянием злоба: «Еще ваша рабыня хотела бы попросить вас, государь, расквитаться за меня и собственноручно наказать Ланьфэй, Ханьфэй и Цзиньфэй. Если вы, государь, действительно любите меня, вы также спросите и с императрицы. Я буду довольна, лишь когда они получат по сотне плетей… по две сотни плетей… лишь когда их забьют до смерти…»

Я застыл, не в силах поверить, что уста Хуэйфэй могут изрыгать столько злобы. Вернувшись к ней, я увидел искаженное горем лицо, горящие глаза, и теперь дивился на себя самого: как же легко я судил о женщинах. Мне было трудно представить, что эта женщина за разноцветной вышитой ширмой и есть та самая безыскусная и мягкая Хуэйфэй. Кто его знает, то ли она так переменилась за год, проведенный в этом удаленном дворце, то ли я настолько испортил ее своим вниманием, выделяя среди всех остальных. Я долго стоял молча с другой стороны разноцветной ширмы, а потом, не проронив ни слова, покинул Терем Поющей Иволги.

Править страной — дело ненадежное и опасное, не назовешь надежной и безопасной и жизнь во дворце; однако еще более ненадежно и опасно сердце женщины. Я спускался по нефритовым ступеням Терема Поющей Иволги, и грусть переполняла мне душу. «Если даже Хуэйфэй такая, — обернулся я к шедшему за мной евнуху, — то бедствия точно скоро обрушатся на царство Се».

Сам того не желая, я повторил предсказание покойного дворцового слуги Сунь Синя. До евнуха смысл сказанного не дошел, а мне от этой нечаянно произнесенной фразы стало страшно.