— Вы такой мрачный, государь. Должно быть, из-за Хуэйфэй убиваетесь. Разве вы, ваше величество, не знаете, что она не умерла и что «проводы из дворца по воде» устроили служанке по имени Чжэнь-эр? — Стоя возле качелей, императрица Пэн легонько постукивала по металлической рамке золотым браслетом, и в уголках рта ее змеилась лукавая усмешка.

— Все-то тебе известно. Жаль только, что все, что тебе известно, — чепуха и вздор.

— На самом деле мы совсем не хотели довести ее до смерти, потому что лиса-волшебница, явившаяся в мир людей, должна вернуться туда, откуда и пришла, — в мир дикой природы. Стоило убрать ее, как не стало и зловредного духа во дворце, и в нем воцарился мир. — И, повернувшись к Ланьфэй, императрица Пэн со значением глянула на нее. — А ты как считаешь, Ланьфэй, первая государева наложница?

— Слова императрицы Пэн — сущая правда, — подтвердила Ланьфэй.

— А ты-то что все повторяешь как попугай? — зло одернул я ее. — Даром что личиком смазлива, а голова пустая — одна солома внутри, как говорят в народе, где истина, где ложь, черное или белое — ни в чем не разбираешься.

Выговорившись, я раздраженно махнул рукой и пошел прочь, оставив остолбеневших женщин у качелей. Немного отойдя, я раздвинул заросли ивняка и посмотрел назад. Женщины о чем-то толковали вполголоса, то и дело зажимая рот рукой и хихикая. Потом уселись на качели и стали дружно раскачиваться, с каждым разом взмывая все выше. Их одеяния развевались, украшения мелодично позвякивали, и со стороны казалось, что вокруг царят радость, покой и безмятежность. Их силуэты взлетали все выше, становясь все более тонкими и хрупкими, и тоже вдруг представились мне бумажными человечками. Настанет день, и налетевший вихрь унесет их далеко в неведомые края.

Вести о сражениях на юге вызывали то радость, то беспокойство. Армия Дуаньвэня зажала силы Цзитяньхуэй в горном ущелье в восьмидесяти ли к востоку от реки Хуннихэ. У Ли Ичжи не хватало оружия и продовольствия, поэтому те, у кого еще было оружие, остались защищать горный перевал, а остальные ушли за гору Бицзяшань, похожую на подставку для кистей, и разбежались по лесам уездов Юй и Та.

Дуаньвэнь захватил жену Ли Ичжи по имени Цай и двух его детей. Он разложил вокруг них костры у подножия горы и велел колотить по деревянной колоде, предлагая таким образом Ли Ичжи сдаться и надеясь, что он спустится с горы выручать своих. Такого ответа на предложение сдаться не ожидал никто. На мать и детей неожиданно обрушился целый шквал стрел, и они погибли в этом круге огня. Все присутствовавшие при этом побледнели от ужаса и обратили взоры туда, откуда прилетели стрелы. Они увидели всадника в траурной накидке на белом коне, который, держа лук в одной руке и прикрывая лицо другой, умчался во весь опор в чащу леса.

Говорят, это был сам Ли Ичжи, предводитель Цзитяньхуэй.

Я уже не помнил, ни как выглядел этот прорвавшийся тогда ко мне на аудиенцию Ли Ичжи, ни как он говорил. Иногда во время полуденного сна в Зале Чистоты и Совершенства он представал в моих грезах некой исполненной горечи и возмущения фигурой в заляпанных грязью соломенных сандалиях, причем сандалии двигались и тяжелой поступью попирали мое царское ложе. Фигура эта постоянно видоизменялась, как мокрое пятно или потек воды на потолке. В ней мне мерещился то крестьянин Ли Ичжи, то военный советник Ян Сун с братом, а то и мой сводный брат Дуаньвэнь. Подобно настоящим пятнам от воды, эта фигура расплывалась то в одном, то в другом углу Зала Чистоты и Совершенства, и это каждый раз заставляло меня испуганно просыпаться от беспокойного забытья.

В стенах дворца время после полудня тянулось долго, и я, томясь от скуки, иногда забредал в пыльную кладовую, где под окном были аккуратно составлены банки для сверчков, служивших мне когда-то игрушками, и остро ощущал, какое это на самом деле огромное счастье — детская невинность.

Покушение актера на мою жизнь произошло при большом стечении народа. В тот день во дворце давала представление оперная труппа, имевшая шумный успех в столице, и несколько молодых актеров, игравших женские роли, [40] снискали расположение женщин во дворце. Помню, я сидел в беседке с госпожой Мэн, Цзиньфэй и Ханьфэй слева от меня и императрицей Пэн и Ланьфэй справа и поражался во время спектакля, насколько комичны написанное у них на лицах упоение и подаваемые не к месту критические замечания. Уже шла вторая половина этого полного душещипательных арий представления, когда я обратил внимание, что актер по имени Сяо Фэнчжу — Маленький Жемчужный Феникс, достает из рукава короткий меч. Он пел и кружился по сцене, а обитатели дворца громко обсуждали необычность постановки. Не успел я окончательно осознать, что на мою жизнь может быть совершено покушение, как Сяо Фэнчжу спрыгнул со сцены и устремился ко мне с высоко поднятым мечом.

Под пронзительные вопли императрицы и наложниц к нему ринулись царские стражники и схватили его. Лицо молодого актера скрывал слой пудры и румян, а ярко-красные накрашенные губы походили на кленовые листья. Только глаза светились свирепым мужским блеском. Кто-кто, а я-то знал, что так блестят лишь глаза убийц и врагов.

«Смерть тебе, бездарный и распутный правитель, любитель развлечений и женщин. Уступи дорогу светлому новому миру, миру благоденствия страны и благосостояния народа». Вот что пропел Сяо Фэнчжу громким, исполненным глубокой печали голосом в импровизированной арии, когда его тащили из сада.

От испытанного потрясения я несколько дней подряд чувствовал недомогание. У меня был полный упадок сил, не хотелось ни есть, ни пить. Приходил придворный врачеватель, но его в Зал Чистоты и Совершенства не допустили. Я понимал, что все это от испуга, и его лекарства, от которых мало толку, мне не нужны. Чего я не понимал, так это почему какой-то тщедушный актеришка вознамерился убить меня.

Три дня спустя Сяо Фэнчжу доставили на место казни за городом и отрубили ему голову. Народу присутствовало много, и все обратили внимание, что на лице актера остались пудра и румяна и что с него даже не удосужились снять сценический костюм. Люди, близкие к «грушевому саду» — миру театра, — не могли поверить, что Сяо Фэнчжу и этот казненный на эшафоте преступник — одно и то же лицо, и все как один полагали, что случившееся — дело темное.

У меня тоже появились самые разные соображения насчет этого покушавшегося на мою жизнь актера. Я подозревал, что за всем этим стоят братья Дуаньвэнь и Дуаньу; что в этом повинны аньциньский принц Дуаньсюань и фэнциньский принц Дуаньмин; что Сяо Фэнчжу был тайным членом общества Цзитяньхуэй; и даже, что в этом покушении замешаны соседние царства Пэн или Мэн. Однако допрос Сяо Фэнчжу в главном зале Министерства наказаний никаких результатов не дал. Сяо Фэнчжу сидел на скамье и обливался горючими слезами. Он лишь раскрывал рот, издавая звуки, не похожие ни на пение, ни на речь; прежний красивый и звонкий голос оставил его. Именно тогда чиновники министерства обнаружили, что не понятно когда ему успели вырвать язык. Совершил ли это он сам, или это сделал кто-то другой, выяснить так и не удалось. С Сяо Фэнчжу бились три дня, а потом публично казнили, чтобы это дело закрыть.