Через много лет обитания в стране бессмертных славный покойный государь, мой отец, вернулся и навис над моей головой тяжкой тенью. За все эти годы ходило немало толков о причине его смерти: кто-то говорил, что он умер, приняв поддельную пилюлю долголетия; другие утверждали, что он умер в кровати прелестницы Дайнян; находились и такие, кто тайно выдвигал теорию о том, что своего собственного сына отравила госпожа Хуанфу.

У меня же имелось на этот счет собственное суждение. Я считал, что лишь тревоги, страх и распутство, вместе взятые, образуют ту опасную для жизни петлю, которая может в любой момент унести в загробный мир кого угодно. По моему мнению, царственный батюшка навлек на себя погибель собственными руками, что сам крепко-накрепко затянул на себе эту петлю.

С начала лета на утренних аудиенциях в Зале Изобилия Духа я неоднократно видел огромную, густо заросшую черными волосами руку царственного батюшки, которая плыла, словно облачко, среди высоких шапок и широких поясов собравшихся сановников. Она бросала вниз покрытую плесенью веревку, всю в червях и личинках, и та со свистом неслась ко мне. Еще чаще эта рука являлась по ночам во сне. Я будто наяву видел, как рука батюшки ласково поглаживает лоб другого своего сына, старшего, Дуаньвэня, и золотой иглой выкалывает ему на лбу слова: «император Се».

«Ты — ненастоящий», — раздавался голос царственного батюшки.

«Настоящий правитель Се — Дуаньвэнь», — говорил он.

Мне доложили, что Дуаньвэнь уже в Пиньчжоу, что он бежал туда, спрятавшись от проверок на дорогах в гробу. Это был гроб Ли Аня, скоропостижно скончавшегося правителя уезда Цин. Носильщики несли гроб на похороны в Пиньчжоу, родной город покойного, и как утверждала народная молва, всю дорогу до Пиньчжоу Дуаньвэнь пролежал под покойником.

Ну, а добравшись до Пиньчжоу, он попал в вотчину Западного гуна Чжаояна, который всегда в Дуаньвэне души не чаял и был одним из четырех вассальных правителей, кто выступал за применение силы для возведения Дуаньвэня на трон. Так что можно было с уверенностью сказать, что теперь Дуаньвэнь зализывает раны в резиденции Западного гуна, обретя, наконец, сравнительно безопасное пристанище.

Мы с матушкой, госпожой Мэн, без конца переживали по этому поводу. Она полностью отдавала себе отчет в том, что факт бегства туда Дуаньвэня стал источником бедствий для великого дворца Се, и, прожужжав мне все уши укорами, срочно вызвала первого министра Фэн Ао на тайные переговоры. «Или рыба сдохнет, или сеть лопнет, — заявила мне госпожа Мэн. — Мы ни в коем случае не должны позволить Чжаояну и Дуаньвэню вступить в сговор, что называется, "влезть в одни штаны". Дуаньвэнь должен быть казнен непременно, другого не дано, даже если при этом ничего не останется от резиденции Западного гуна».

Первый министр Фэн Ао примчался в Зал Жемчужной Прохлады. Его точка зрения в корне расходилась со взглядами госпожи Мэн. Но, странное дело, по мере того как они с госпожой Мэн все глубже вникали в существо вопроса, я оставался лишь сторонним наблюдателем. Мне вдруг вспомнились те времена, когда много лет назад мы с Яньланом бродили, переодетые, по Пиньчжоу, как оказались среди толпы народа в исполненной радости обстановке праздника «лабацзе». Я ясно представил себе странствующую цирковую труппу, только что прибывшую с юга, усталых, но веселых актеров в окружении зевак и разложенный на свободном пространстве их разнообразный реквизит — колотушки для отбивания такта, чайники, тарелочки, бревна эквилибристов, подъемные колеса, марионетки и многое другое. Казалось, это — прекрасная и наполненная богатыми образами мечта. Но тут перед глазами возник тот самый, натянутый высоко в воздухе канат, который, как радуга, перекинулся от Зала Жемчужной Прохлады до самого Пиньчжоу. Я словно воочию увидел канатоходца: весь в белом, вытянув руки в стороны, он с легкой улыбкой делал три шага вперед, потом шаг назад, демонстрируя свое совершенное искусство, такое опасное и в то же время прекрасное. Под радостные возгласы толпы он обернулся, и я понял, что и душой, и телом он — мое второе «я».

— У Западного гуна Чжаояна — двадцатитысячная армия отборных солдат под командой храбрых военачальников, и если правительственные войска выступят в поход на Пиньчжоу, то совладать с ним будет непросто, — наставлял первый министр Фэн Ао. — Западный гун — самый могущественный из всех восьми вассальных правителей. Как говорится, «лед толщиной в три чи за один студеный день не нарастает». Покойный государь при жизни рассматривал Чжаояна как скрытую язву, но так ничего и не смог противопоставить способностям этого человека. Сегодня везде: и при царском дворе, и в народе — идет смута, и существует угроза, внутренняя и внешняя. Не успели мы подавить восстание Цзитяньхуэй, как вспыхнули бунты в уезде Тан и городе Фэнчжоу, так что собирать войско и идти на Пиньчжоу мы можем лишь на бумаге. — С туманной улыбкой Фэн Ао закончил свою речь, и его лукавый сметливый взгляд, скользнув по лицу госпожи Мэн, задержался на резном оконном наличнике Зала Жемчужной Прохлады, где с жужжанием сновала муха. — Полагаю, и вам, ваше величество, и вам, ваше высочество, досаждают мухи, — продолжал он, используя двусмысленную игру слов. [46] — Так вот, лучший способ справляться с мухами — не гоняться за ними с мухобойкой, а раскрыть окно и дать им улететь.

— А что, если она не захочет улететь? — не отставала госпожа Мэн. — Что если она вознамерится полететь прямо тебе в лицо?

— Тогда вам понадобится лучшая мухобойка из всех существующих, — вздохнул Фэн Ао. — К сожалению, такой мухобойки я никогда не видел, так что, возможно, остается лишь, прикрыв один глаз, следить за этой мухой.

— Ах, какой мудрый и находчивый первый министр Фэн Ао. — Госпожа Мэн вдруг рассвирепела, и ее обычно грустное и печальное выражение лица сменилось ядовитой усмешкой. Она схватила стоявший на круглом столике из дальбергии чайник изумрудной глазури и запустила им в первого министра. — Хочешь, чтобы мы отсиживались во дворце и ждали смерти? — завопила она, вскочив со стула и ткнув пальцем в нос Фэн Ао. [47] — Ни одному слову не верю из той вони, что вы, трусы несчастные, здесь распускаете. Ну, я вам покажу, узнаете у старой матушки, почем фунт лиха.

Униженный Фэн Ао прикрыл побагровевшее лицо рукавом и не произнес больше ни слова. Площадная брань, слетевшая с уст госпожи Мэн, повергла меня в шок. Это был первый случай, когда она проявила перед высшими придворными сановниками свои скверные простонародные привычки. Думаю, взорваться безумным гневом, как это нередко случалось и со мной, ее заставила сложившаяся ситуация, когда она лишилась прикрытия и оказалась под ударом, что называется, «зубы стынут, если их не прикрывают губы».

Я-то закрыл глаза на то, что госпожа Мэн изъяснялась, как сварливая уличная баба, а вот первый министр Фэн Ао, человек самолюбивый и благородный, по всей видимости, не смог больше принимать такой срам от наложницы, вышедшей из задних покоев дворца, это уже ни в какие ворота не лезло. Через несколько дней после этого случая по столице расползлись слухи, что Фэн Ао, первый министр при двух государях, подал в отставку и уехал в родные места.