— Помнишь, как я держал твои очки? — спросил я.

— Ага. Теперь вспомнила, — ответила она. — Ты тоже живешь в Ливингстоне?

— Нет, в Ньюарке.

— Мы жили в Ньюарке, когда я была совсем маленькая, — сказала Бренда.

Я вдруг рассердился:

— Хочешь, отвезу тебя домой?

— Нет. Давай лучше погуляем. — Она наподдала камешек ногой и пошла вперед.

— А почему ты стала выходить к сетке только после того, как стемнело? — спросил я.

— Бренда обернулась и сказала с улыбкой:

— Ты заметил, да? А старуха Симп ничего не замечает.

— Так почему же?

— Я выхожу к сетке, когда уверена, что она не сможет отбить мой удар. А так — боюсь.

— Почему?

— Из-за носа.

— Из-за чего?!

— Из-за носа. Я же его укоротила.

— Что?!

— Мне исправляли форму носа.

— С ним что-то было не в порядке?

— Он был с горбинкой.

— Большая горбинка?

— Нет, — ответила Бренда. — Нос был симпатичный. Но сейчас я еще красивее. Осенью и брату нос поправят.

— Он тоже хочет стать красивее?

Ничего не ответив, Бренда опять ушла вперед.

— Извини, я не хотел острить. Мне просто интересно — зачем ему это?

— Он хочет… Если, конечно, не вздумает стать учителем физкультуры… Но это вряд ли… — сказала она. — Понимаешь, мы все пошли в отца.

— Он тоже укорачивал себе нос?

— Ну почему ты такой вредный?

— Я не вредный… Извини, пожалуйста. — Свой следующий вопрос я задал исключительно из стремления выглядеть заинтересованным, надеясь тем самым восстановить утраченный облик благовоспитанного человека; увы, вопрос прозвучал не совсем так, как я ожидал — слишком громко: — А сколько это стоит?

Бренда помолчала, но потом все же ответила:

— Тысячу долларов. Если, конечно, идти не к мяснику.

— Дай-ка взгляну, стоила ли операция таких денег.

Она снова обернулась, положила ракетку на садовую скамейку и спросила:

— Если я разрешу тебе поцеловать меня, ты перестанешь вредничать?

Нам предстояло сделать навстречу друг другу два бесконечных шага. Мы чувствовали себя очень неловко, но все же поддались порыву и поцеловались. Бренда обняла меня за шею, я притянул ее к себе — быть может, слишком резко — руки мои скользнули за спину Бренды, сомкнулись на лопатках и, клянусь, под влажной тенниской я ощутил слабое трепетание — словно нечто в ней пульсировало с такой силой, что пульсация эта прорывалась даже сквозь ткань. Эта странная дрожь походила на трепыхание крошечных крылышек — крылышек, которые были не больше ее грудей. Но в ту секунду малая величина тех крыльев совершенно не смущала меня, ибо вовсе не нужны были крылья орла, чтобы вознести меня на те пятьдесят метров, что делают ночи в Шорт-Хиллз гораздо прохладнее ночей в Ньюарке.

На следующий день мне вновь довелось подержать очки Бренды — на сей раз не в качестве слуги на пару минут, но званого гостя. А может, меня принимали и за того, и за другого — в любом случае, прогресс был налицо. Бренда была одета в черный купальник и разгуливала босиком, выделяясь среди других дам с их кубинскими каблуками, корсетами, перстнями размером с кулак и соломенными шляпами, напоминавшими огромные блюда из-под пиццы (шляпы эти были куплены, как я услышал от одной загорелой дамы со скрипучим голосом, «у симпатичной черномазой торговки во время стоянки яхты в Барбадосе»).

Бренда среди этой расфуфыренной толпы была элегантно проста, словно воплощенная мечта мореплавателя о полинезийской красавице — если, конечно, можно вообразить себе островитянку в солнечных очках и с фамилией Патимкин. Вынырнув из бассейна, она ухватилась за бортик, подтянулась, расплескав вдоль борта небольшую лужицу, и вцепилась в мой лодыжки мокрыми руками.

— Лезь ко мне, — сказала она, щурясь из воды. — Поиграем.

— А очки?

— Да разбей ты их к черту! Ненавижу эти очки!

— Может, тебе стоит тогда глаза поправить!

— Опять ты начинаешь?!

— Извини, — сказал я. — Сейчас, только передам их Дорис.

Дорис к середине лета уже добралась до эпизода, когда князь Андрей уходит от жены, и теперь сидела с томиком Толстого, поджариваясь на солнце — опечаленная, как выяснилось, не горькой участью бедной княжны Лизы, а из-за начавшей облезать кожи на плечах.

— Приглядишь за очками? — спросил я.

— Ага, — она сдула с ладони прозрачные лоскутки облезшей кожи. — Черт!

Я протянул ей очки.

— О, Господи… — рассердилась Дорис. — Я не собираюсь держать их в руке. Положи рядом. Я ей не рабыня.

— Ты заноза в заднице, Дорис. Не знала об этом?

Она сейчас напомнила мне Лору Симпсон Столович

Подлинная Столович, кстати, тоже присутствовала на вечеринке. Она разгуливала где-то на другой стороне бассейна, избегая Бренду и меня, обидевшись (как мне хотелось думать) на Бренду, которая нанесла ей вчера поражение; а может, Лора сторонилась нас потому (и эта мысль меня совершенно не радовала), что считала мое пребывание здесь неуместным. Короче, Дорис, сама о том не подозревая, отдувалась еще и за мою неприязнь к Лоре.